Читаем Спелый дождь онлайн бесплатно

Михаил СОПИН

СПЕЛЫЙ ДОЖДЬ

Поэтическая биография

Вологда

2011

УДК 821.161.1Р(470.12)(092)

ББК 83.3(2=Рус)6-8Сопин

С64

Издание осуществлено при поддержке

Департамента культуры и охраны объектов

культурного наследия Вологодской области

Благодарю за помощь в издании этой книги творческие

и общественные организации Вологодской области,

а также первого заместителя Губернатора Вологодской области

И.А. Позднякова, Департамент культуры и охраны объектов

культурного наследия Вологодской области,

журналистов А.А. Колосова и А.К. Сальникова, М.А. Браславского,

заслуженную артистку России Е.Н. Распутько.

Татьяна Сопина

Сопин, М. Н.

С64 Спелый дождь: поэтическая биография / Михаил Сопин; сост.,

авт. коммент. Т. П. Сопина. – Вологда, 2011.– 272с.: ил.

ISBN 978-5-905437-10-6

Всю свою жизнь поэт Михаил Сопин говорил от имени детей военного по-

коления - тех, кого сначала калечила война, а потом добивала государствен-

ная система. Кто «не дополз, упал, не додышал», кто не должен был выжить...

Основой настоящего издания послужила книга Михаила и Татьяны Сопиных

«Пока живешь, душа, люби!». – Humanity for Chernobyl, 2006.

УДК 821.161.1Р(470.12)(092)

ББК 83.3(2=Рус)6-8Сопин

© Сопина Т. П., 2011

ISBN 978-5-905437-10-6

© Колосов А. А., фото на обложке, 2011

ВЫЗОВ СУДЬБЕ

О поэте рассказывает Татьяна Сопина

ВСТУПЛЕНИЕ

В 1967 году я была при-

нята младшим литератур-

ным сотрудником идеоло-

гического отдела газеты

«Молодая гвардия» Перм-

ского обкома ВЛКСМ. В

это же время я переписы-

валась

с

заключённым

одного из северных перм-

ских лагерей. Иногда он

присылал стихи. Тематика

обычная для заключённых,

но какая выразительность!

Я загинул до срока

Клеверинкой у ржи.

Чёрный во поле колос,

Меня удержи...

Весной 1968 года наш редактор ушел в отпуск, заместителем назначи-

ли сотрудника, к которому я могла обратиться с просьбой. Я попросила

дать мне неделю «без содержания», чтобы выбраться на Cевер и увидеть

автора необычных стихов, на что временный начальник ответил:

- Зачем без содержания? Я тебе подпишу командировку.

- Но это - лагерь. Маловероятно, что будет материал для газеты.

- И не надо. Этот материал у тебя «не получится». Может же что-то у

журналиста не получиться!

Так я выехала по командировке на поселение Глубинное Чердынского

района, что имело многозначительные последствия.

Роковым оказалось слово «командировка». Дело в том, что как только на-

чалась зона, с меня не спускали глаз, приставляли охрану, рассказывая,

какие ужасы могут приключиться: изнасилуют, убьют и прочее. Когда я,

наконец, добралась до Глубинного, поселили в гостевой административной

комнате, а автора стихов Михаила Сопина привели под конвоем.

Охранник ходил за нами по пятам до вечера. Но он был обыкновенным

призывником. Михаил отозвал его в сторону, тихо побеседовал. Может

быть, солдату даже стало стыдно... И он оставил нас в покое.

Когда мы остались вдвоем, Миша сказал:

- Они боялись выпустить тебя из поля зрения не потому, что опасно. И

конвой здесь не положен - это же не лагерь, а поселение. Они не за тебя, а

ТЕБЯ боятся как представителя прессы. Вдруг увидишь то, что НЕ НАДО

ИМ... Тут у нас много чего можно увидеть и узнать. Тебе надо приезжать

просто как «женщина к мужчине», и тогда всем будет все равно.

Впоследствии я так и делала. Когда у Михаила закончился срок, мы

поженились.

Рассказывать о нравах тех мест можно много, но сегодня речь о стихах.

3

ЖЁЛТЫЕ ТЕТРАДИ

Первые тетради со стихами не сохрани-

лись: зная, что отберут перед отправкой на

этап, автор их сжигал. На поселении пи-

сать не запрещалось, но тетради могли быть

украдены, погибнуть при пьяной казармен-

ной драке...

Когда мы познакомились, Михаилу было

37 лет. Писал он в общих тетрадях в клеточ-

ку, и первое, что попросил:

- Увези отсюда мои тетради.

Впоследствии пересылал их по почте.

Я начала разбираться и поняла, насколько это трудно. Бисерный по-

черк в каждую строку, карандашный текст на пожелтевших страницах

местами полустерся. Величайшая экономия бумаги - на одной странице

по два столбика. Только в одном месте я нашла несколько страниц днев-

никовых записей в прозе, но тут же всё обрывалось. Было очевидно, что

автору этот стиль самовыражения не близок.

По структуре стихи казались похожими: длинное «разгонное» начало,

и вдруг (обычно концовка) - поражающее. Как будто автор долго проби-

рался через дебри, чтобы уяснить для самого себя какой-то очень важный

смысл... Со временем я поняла: чтобы выяснить, стоящее ли это стихо-

творение, надо сразу заглянуть в конец. Но иногда хотелось задержаться

на строчках и посередине:

Я хотел бы забыться

От всего и от всех,

Я хотел бы забиться

В березняк, словно снег...

На моих глазах он очень быстро рос профессионально. Что для меня

несомненно - лагерные тетради заслуживают отдельного издания. И та-

кая попытка была предпринята в Перми. Михаил был ещё в заключении,

когда я сделала выписки удачных стихов и строчек - получился вырази-

тельный сборник с неповторимым лицом.

В свёрнутом виде здесь были почти все основные мотивы последующе-

го творчества Сопина («А около - тенью саженной былое, как пёс на цепи»,

«Тысячелетья стих мой на колени ни перед кем не встанет, словно раб...»).

Прорывается и такое: «...На душу всей страны России мой путь упрёком

горьким упадет». Но это именно лишь УПРЁК, до обвинительной позиции

еще далеко. В эти и несколько последующих лет ему будет ближе рубцов-

ское: «Россия, Русь! Храни себя, храни...», присягание Родине в верности,

объяснение ей в любви.

В сохранившихся тетрадях подъём приходится на конец 1968 года. Это

был какой-то взрыв творческих удач, стихи текут на едином дыхании,

ярко, на высокой нравственной и эмоциональной волне. Знаю читателей,

которые этот цикл по искренности и напряжённости считают лучшим в

творчестве Михаила Сопина. Так ставить вопрос - что лучше? - навер-

ное, нельзя. Поэт был в поиске всю жизнь, и в каждый творческий период

были свои удачи. А понять его можно только прожив - мысленно - вместе

с ним его жизнь.

4

Конечно, о публикациях мы и не мечтали, но знакомый физик сделал

ксерокопии, и они ходили по рукам.

Остановимся только на одном стихотворении - «Не сказывай, не сказы-

вай...» Поражает звукопись, музыкальность (внутренняя рифма почти по

всей строке), чёткий ритмический рисунок. Аллитерация: ст, ск, внутри

стихотворения словно что-то постоянно стучит - и только в конце понима-

ешь, что это «дом колотит ставнями». Напомним, что у автора за плечами

всего десять классов заочной лагерной школы.

Читаем:

Не сказывай, не сказывай...

...Печаль ЮГоЮ Газовой ГлаЗА ЗАпеленала...,

Про[стая ли], про[стая ли]

Твоя кручина разве,

Когда слезинки [стаяли]...

Весь свет поСТЫЛ и [СТАЛ не мил] -

и после всего этого распева - смысловая концовка, как удар:

И дом колотит ставнями, как по щекам ладони.

(Миша очень любил редкое и красивое слово «юга». Когда я спросила его

- что это, он пояснил: что-то вроде степного марева. Потом я к этому слову

привыкла, и оно перестало смущать. Сопин был из тех мест, где украин-

ский и русский языки имеют одинаковое хождение. Вот как переводится

это слово на русский язык в украинско-русском словаре под редакцией

В.С. Ильина: «Юга (ударение на последнем слоге) - сухой туман, мгла, маре-

во»... У Владимира Даля: «...состоянье воздуха в знойное лето, в засуху, ког-

да небо красно, солнце тускло, без лучей, и стоит сухой туман, как дым...»).

Стихотворения того периода «Родные плачущие вербы...», «Не заблудил-

ся я...», «Вода, вода...» вошли в сборник «Предвестный свет», цитировались

в газетах. А их могло быть гораздо больше! - если бы не предвзятое отно-

шение к автору-заключённому.

Я ТЕБЕ НЕ ПИСАЛ...

Я тебе не писал,

Что меня посещают виденья,

Временами зовёт меня кто-то,

Кричит, кричит...

То вдруг чья-то рука

На виду у честного народа

Меня разденет,

То я вижу себя

В язычке горящей свечи.

Тает воск.

Опускается пламя ниже.

И качает меня,

Как в сосуде огонь.

Лижет ноги, грудь,

Сердце,

Душу лижет.

А вокруг -

5

Карнавал ночей и снегов...

Я вскакиваю.

Под ложечкой тает смуты льдина.

Усталые веки -

Как ставни избы нежилой.

Разум, о разум,

Что со мной?

Помоги, мой спаситель единый.

Эти мгновенья -

Ножик под горло,

Так тяжело мне от них,

Так тяжело.

Я пробовал пить...

Но это - то же,

Что ветер пьёт воду по лужам:

Поднял, осушил

И, качаясь, пошёл по степи.

Но жизнь - не степь,

И идти, качаясь по ней,

Это в сто тысяч раз хуже,

Чем себя одурачить,

Оглушить, ослепить.

Проснёшься опять.

И куда ж его денешь?

Кричит оно,

Что ты разбит

И распаян.

И тогда,

Как в смерти...

Не хочется пробужденья.

Хочется спать вечно,

Никогда не просыпаясь.

* * *

Есть в душе моей такая рана -

Может, много, жизнь, еще шагнём -

Только знаю: поздно или рано

Полыхнёт, как в полночи огнём.

И сгорит - без углей и без пепла,

Без сифонов и без кочерёг,

То, что столько лет и жгло, и крепло,

То, что столько в жизни я берёг:

И любовь, и горечь, и обманы,

Колос чувств и долгий голод в нём...

Есть в душе моей такая рана,

Что когда-то полыхнет огнём.

* * *

Все, что было моим - не моё.

Сердце тянет к теплу, словно птицу.

Память крыльями в проруби бьёт

И не может за край уцепиться...

6

* * *

Бушует снег, шумит хвоя.

И сквозь буран и отдаленье

Неясный голос слышу я -

То ли борьбы, то ли моленья.

Не то... в смешенье буйных сил,

В их дисгармонии и дрожи

Я вдруг в сознаньи воскресил

Весь цикл замкнувшийся,

Что прожил,

От мнимых взлётов до крушений,

Что вижу нынче свысока...

И только не найду решений -

Куда идти и что искать,

Где каждый миг судьбы оплачен

За боль других и за свою.

О чем же снег и ветер плачут,

Или о чём они поют?

Хочу бежать, а буря воет,

И некто с нею грозен, дик,

Моею машет головою,

Распятьем тело пригвоздив.

* * *

Не сказывай, не сказывай

О горечи финала.

Метель югою газовой

Глаза запеленала.

Простая ли,

Простая ли

Твоя кручина разве,

Когда слезинки стаяли

И покатили наземь?

Весь свет постыл

И стал не мил,

Больное сердце донял,

И дом колотит ставнями,

Как по щекам ладони.

* * *

И великий живёт,

Как и мы.

Может, синего больше на веках.

Каждый чем-то захвачен,

Закручен.

Не крикнешь: «Куда ж это вы?!»

А из нас-то уже

Кто-то движется знаменьем века

По дождливым бульварам

Один

Среди многих живых.

А навстречу -

7

Вечерний туман,

Неурядицы и недостатки.

Немигающе

Смотрят на нас

Фары бегущих машин.

Разве кто-то поймет,

Что капают жизни остатки,

В вечность капают тихо

Из треснувшей чьей-то души?

Вытекают пейзажи,

Мосты, переулки, соборы,

Вытекают глаза

И улыбки, накопленные за года...

Вплоть до детства,

До черного неба над стонущим бором -

Всё уходит, чтоб больше

Не думать о нём, не гадать.

Словно тени теней,

Проплывают в толпе многоликой

Непонятные судьбы,

Которые не повернуть.

В тишине, в тишине,

В тишине умирает великий,

Чтобы смертью своей

У столетий отнять тишину.

* * *

Передо мною -

В сизых лозах пень...

А за полоской лоз - как море - озимь.

И так мне радостно,

Что хочется запеть,

Но вместо песен

Выступают слезы.

Вот, торопясь,

Бежит куда-то жук.

Ага, он в дом,

И не стучится в двери.

А я гляжу на всё, гляжу, гляжу,

И в горле сохнет,

И глазам не верю.

Я болен, околдован, глухо пьян?

О нет! Даю разгадку тайне:

Передо мною - родина моя

Вновь рождена

За столько лет скитаний.

* * *

...Ругай меня, люби меня,

Превозноси,

Низвергни в бездну,

Пока я искоркой огня

8

В безбрежьи мира не исчезну.

Пока судьба моя - не «были»...

И сердце бьёт еще рывками.

И музыка души - не пыль,

Спластавшаяся в мёртвый камень.

* * *

Своим,

Земным,

Живым поющим братьям

Я улыбнусь

Незрячей болью слёз...

* * *

Не заблудился я,

Но все же поаукай.

Я не замерз,

Но не гаси огня.

Я не ослеп,

Но протяни мне руку.

Я не ослаб,

Но пожалей меня.

* * *

Вода, вода...

Гляжу в тебя,

Гляжу до головокруженья,

И забываю счёт годам

От сопричастности к движенью.

Как будто я тебе сродни,

Но до поры очеловечен.

Как будто бы я сам родник,

Из этой вечности возник,

По ней иду,

И путь мой вечен.

* * *

Родные плачущие вербы!

Глухое дальнее село!

Я б не любил тебя, наверно,

Так обречённо,

Так светло,

Когда б над каждым

Чёрным злаком

Не убивался сердцем я,

Когда бы сам с тобой не плакал,

Отчизна светлая моя!

9

ЖУРАВУШКА

Конец семидесятых - пожалуй, самый тяжё-

лый период в мирной жизни. Иллюзии о душев-

ном равновесии на свободе рассеялись. Средства

на жизнь давала работа слесарем-сантехником

(кстати, Михаил был хорошим слесарем), но на

одном месте подолгу не задерживался. Контакт

с коллективом всегда превращался в пьянку с

просаживанием и без того нищенской зарпла-

ты. Стремился найти местечко в котельной с

круглосуточными и ночными дежурствами.

Впрочем, случайные «друзья» и богема быстро

обнаруживали эти «уютные местечки»...

На сайте «Стихи.Ру.» Михаила Николае-

вича иногда называли профессиональным

поэтом. Если иметь в виду Союз писателей

СССР, затем - России, - да, он был принят в

него в 60 лет. Но средств к существованию

эта профессия не давала никогда. Гонорары за сборники стихов по-

лучал трижды: первый мы проели, на второй купили сыну виолон-

чель, в третий раз деньги пропали «благодаря» гайдаровской реформе.

...Стихи не печатали, полагаю, по нескольким причинам.

Одна из них - непроходная тематика. В то время у всех на слуху был

Владимир Высоцкий, люди ходили с гитарами. Миша тоже пел под се-

миструнную гитару (природная украинская музыкальность), но своё:

Не кипит, не бьётся в берега

Чёрная река судьбы зловещая.

От кого мне было так завещано -

За одну две жизни прошагать?

Белый пар скользит по валунам,

Как дыханье трудное, неровное.

Памяти моей лицо бескровное -

На лету замёрзшая волна.

И с тех пор за криками пурги

Слышу, если вслушиваюсь пристально,

Лай собачий и глухие выстрелы,

И хрипящий шёпот: «Помоги!..»

(Последние две строки он выговаривал с напором, подчеркивая каждое

слово, а «Помоги!..» - глухо, с угасанием, потом - долгая пауза.)

Богема слушала, опрокидывала стаканы:

- Миша, это хорошо, но ведь это - тюрьма.

В Перми уже определились свои кумиры, своя поэтическая школа. Ми-

хаил писал в другой манере. Он был «не свой». К тому же его боялись: вче-

рашний «уголовник», непредсказуемый и непонятный.

Была и внутренняя, достаточно глубокая причина. Когда муж уехал

в Вологду, я стала разбирать рукописи и поняла, что цельную книгу по

требованиям того времени делать не из чего. Тюремное - нельзя. Новое...

почти все требует доработки. Я сложила рукописи в бумажные мешки и

перевезла в Вологду. В новой двухкомнатной «хрущёвке-пенале» хранить

10

их было негде, пришлось отнести в подвал. Однажды нашу сарайку раз-

грабили, мешки разворотили, листы разлетелись по подвалу...

Кое-что помню наизусть. Было длинное стихотворение... полностью его

не восстановить. Но вот эти строчки, смеясь, мы повторяли очень часто:

А котята: «Мяу!»

А котята: «Мяса!»

Кончен, кончен мясоед

Для кошачьих классов.

Нынче крысы ходят -

Шасть, шасть, шасть!

Нынче крысы в моде,

Нынче крысам всласть...

Это был период дефицита. Наш трёхлетний сын очень любил мясо, а

его не было. Я говорила, что посажу Петю на ступеньки у обкома партии,

научу кричать погромче «Мя-са!», а сама спрячусь рядышком в кустах.

Ещё была песня в народном стиле, мы мечтали, чтобы её исполнила

Людмила Зыкина. Песня мне очень нравилась, но мы потеряли текст. Я