Читаем Русский охотничий рассказ онлайн бесплатно

РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

2-е издание, переработанное и дополненное

Чем объяснить интерес современного читателя к охоте, корнями уходящей в глубокую древность? Ностальгия по прошлому? Экологический голод?

Охота была жизненной необходимостью, неотъемлемой частью быта наших предков, а память о сильных, смелых, сообразительных, выносливых и ловких охотниках хранится в книгах, воспевающих их доблести. «Он был сильный зверолов перед Господом»[1], – говорится в книге Бытия о Нимроде, воине-охотнике, царе, которому приписывается строительство Вавилонской башни.

Охотник – это не только отважный воин, который, подобно Гераклу, сражается с немейским львом и эриманфским вепрем, но и веселый бурный Вакх, изображавшийся в тигровой шкуре, и Аполлон, которому приписывается изобретение лука и который забавлялся охотой и был увенчан лаврами за убиение страшного дракона Пифона. Охотницей была прекрасная Артемида, запечатленная с колчаном за плечами и луком или факелом в руках, даже изнеженная богиня любви и красоты Афродита, влюбленная в Адониса, сопровождала его на охоте.

С охотой связаны легенды и сказки. Меткая стрела Ивана-царевича настигла в болоте чудесную Царевну-лягушку. Охотник нашел у лешего пропавшую девушку и женился на ней. А преследуемый королем Карлом IV олень вывел удачливого охотника к горячим источникам, которые с тех пор, согласно легенде, названы именем короля – Карловы Вары.

К ратному подвигу приравнивал свои победы над дикими конями, турами и медведями отважный воин князь Владимир Мономах. После описания военных походов и битв, скитаний по разным уделам Мономах повествует в «Поучении» о ловах. А завершается «Поучение» призывом не страшиться смерти ни в бою, ни на охоте, доблестно исполняя «мужьское дело»[2].

В древности охоту называли ловом, что выражало изначальное назначение этого занятия, связанного с добыванием трофеев. С конца XV – начала XVI в. охота изменяет свое первоначальное назначение добычливого промысла. Изменения отразились и в языке: вместо слова «лов» стали употреблять слово «охота». Охота – это хотение, настроение, страстное желание «гнати по зверю». Охота – источник наслаждения, возможность проявить сметливость, смелость, ловкость: чем больше препятствий, тем радостней успех для охотника.

Помпезно обставлял соколиную охоту азартный любитель «красной потехи» царь Алексей Михайлович. В «Уряднике, или Новом уложении и устроении чина сокольничья пути» находим очень подробное описание подготовки к соколиной охоте как костюмированному театрализованному действу со строго предписанными ролями. Одежда сокольников восхищала и иностранцев. Во время дипломатических обедов царь-охотник любил похвастаться своими ловчими птицами, поражая иностранных послов торжественностью ритуала, который исполнялся сокольничьими так, как будто речь шла о деле государственной важности. Обладая незаурядным литературным даром, Алексей Михайлович в письмах к московскому ловчему стольнику Афанасию Матюшкину так выразительно и с такой любовью описывает славные добычи своих дорогих птиц, что эпизоды охотничьих мемуаров оживляются восторгом, страстью, гордостью автора за своих соколов и кречетов и дышат истинным вдохновением.

Как видим, охота была забавой для привилегированной части общества – царей, князей. И все они, включая женщин-цариц, предавались азарту гона, восхищались зрелищностью этого захватывающего пышного действа. Различные виды охот были любимы царями. Исключением был лишь Петр Великий, который не жаловал охоты. «Это не моя забава, – говорил он. – И без зверей у меня есть с кем сражаться: вне отечества с дерзким неприятелем, а внутри укрощать моих грубых и неугомонных подданных». При нем охота стала развиваться в европейских традициях уклада придворной жизни[3].

Окончательное закрепление при Петре I за дворянами поместий способствовало развитию и упрочению помещичьего усадебного уклада жизни в России XVIII в. Частью дворянского усадебного быта была и охота.

Хотя весьма популярный в свое время автор од, эклог, элегий, басен, драм Александр Петрович Сумароков специально произведений на охотничью тематику не создавал, все же его перу принадлежит «Охотничья песня», написанная, очевидно, из желания потрафить литературным и эстетическим потребностям дворянского общества.

Продолжая традиции французской литературы и следуя вкусам аристократического общества, Александр Петрович Сумароков сочинял модные в XVIII в. идиллии и эклоги, изображая сценки с пастухами и пастушками на лоне мирной природы. И не случайно одно из первых в русской литературе стихотворений Сумарокова о псовой охоте начинается такими строками:

В этом фрагменте видно, что автор соединяет клише знакомого читателю жанра пасторали с элементами народной песни: первые четыре строки составлены по принципу синтаксического отрицательного параллелизма, используемого в народном творчестве[5]. Отталкиваясь от известного жанра, поэт разворачивает в своем повествовании картину захватывающего гона зайца.

Гавриил Романович Державин в «Похвале сельской жизни» (1798) рассказывает об охоте в числе многих прелестей сельской жизни, которые потребны тому, кто, удалившись от дел, предается блаженству простых и естественных радостей:

А шуточное из анакреонтической лирики стихотворение «Охотник» (1802) посвящено Михаилу Петровичу Яхонтову (двоюродному брату жены Державина), который приехал в имение автора поохотиться, но влюбился, очевидно, в одну из сестер Бакуниных. Стрела Эрота ранила охотника, и ему теперь не до птиц:

Итак, описания охоты в поэтическом творчестве писателей XVIII в. встречаются фрагментарно как эпизоды из жизни дворянства, как часть дворянской усадебной идиллии, отдохновения на природе.

В XIX в. охота сделалась неотъемлемой частью не только дворянского усадебного быта, но и культуры.

Славился на всю Россию помещик-охотник, автор охотничьих мемуаров Николай Васильевич Киреевский – товарищ по охоте Л.Н. Толстого, близкий знакомый семьи Тургеневых. В его имении Шаблыкино, своеобразной «охотничьей столице», подолгу живали и охотились знаменитые писатели и художники. Сам же щедрый гостеприимный хозяин, страстный охотник, чудак, выстроивший беседку в память о любимой собаке, стал прототипом для персонажей И.С. Тургенева («Гамлет Щигровского уезда») и Л.Н. Толстого – дядюшка в «Войне и мире»[8]. Кстати, по тому, как содержалась псарня, можно было судить о достатке помещика.

Конские ярмарки, устройства псарни, скитания по лесам и болотам, азартные травли, а затем долгие рассказы в кружке охотников о погонях за мастодонтами, о встречах нос к носу с хищниками, анекдоты, байки, мистические истории, хвастовство трофеями – все это заполняло досуг наших благородных предков.

Охота – одна из самых ярких и захватывающих сцен в романе «Война и мир». Передавая азарт гона, Толстой наделяет своих героев – участников охоты – теми чувствами и переживаниями, которые были хорошо известны и понятны ему самому – страстному охотнику. Николай Ростов, засевший в кустах во время облавы на волка, самолюбиво мечтает о доблести и славе. В сильном возбуждении радостно и восторженно визжит Наташа, увидевшая затравленного дядюшкиным Ругаем зайца. Во время охоты смещаются социальные роли, и даже Данило, грозясь, замахивается арапником на старого графа, проворонившего волка.

Однако в реальной жизни помериться силушкой с медведем, подсадив его на рогатину, или же спрыгнуть на полном ходу с лошади на спину бегущему волку и, крепко схватив его за уши, заструнить, взять живым, мог не каждый, это считалось особой доблестью среди русских охотников. Рациональному же европейцу такая смелость была непонятна и воспринималась как безрассудство.

Луи Виардо (приятель Тургенева, муж известной певицы), охотясь в России, был свидетелем рискованных и захватывающих поединков с хищниками. В цикле очерков «Охота в России», публиковавшихся в «Лесном журнале», он не только делится с читателями охотничьими наблюдениями, но и объясняет виды и способы охоты, характерные для разных народов, особенности национальной психологии: «…один мужик, не имевший в себе ничего особенно замечательного, преспокойно взошел на чердак, бросился на волка, схватил его за уши и, таща за собою, всунул ему в зубы веревку, перевернув ее несколько раз в виде намордника, потом взбросил зверя на плечи, как добрый пастырь заблудшую овцу, и вынес его из деревни. Мы все последовали за храбрецом, держа ружья наготове. Но волк, выпущенный на волю, стоял, повеся нос, и не двигался с места (известно, что пойманные волки очень трусливы). Как бы вы думали, что сделал мужик? Он подошел к волку и стал его толкать под бока кулаками и ногами. Зверь, наконец, вышел из терпения и бросился на бедного мужика, который, не видя никакого средства к спасению, кинулся ничком в снег, к счастью, мы были недалеко и убили волка кинжалами…Эта слепая храбрость, – комментирует Луи Виардо, – замечена всеми, кто только имел случай видеть русский народ вблизи, но немногие знают, откуда происходит эта храбрость. Она не есть следствие ни незнания самой опасности <…>, ни презрения к жизни… Но в русском языке есть слово, непереводимое ни на какой другой язык, слово всемогущее, выражающее лучше длинных фраз и объяснений то странное чувство, которое пробуждается в русском человеке при приближении опасности, в исполнении опаснейших предприятий. Это слово – авось, с ним для русского нет ничего невозможного»[9].

Охота (в отличие от промысла – занятия международного и межнационального) воспроизводит веками складывающуюся ритуальность, культовые представления и суеверия народа. И, возможно, страсть русских охотников к единоборству с хищниками связана не только с безрассудной стихийностью русского характера, но и с национальной традицией кулачных боев, бессознательно хранимой исторической памятью народа.

Иностранцу бросилась в глаза и другая особенность, отличающая русскую охоту, – ее ритуальность, обрядовость. Перед началом охоты весь состав: помещики-охотники, егеря, доезжачие, своры собак – выстраивались при полном параде в торжественной боевой готовности, а звуки охотничьего рога провозглашали сбор.

Ритуальная парадность, торжественность перед началом охоты сродни смотру войск перед сражением. Ведь в охоте много общего с битвой, воинскими действиями. Охота – в некотором смысле подражание войне. Нетрудно увидеть параллели в описанных Л.Н. Толстым в «Войне и мире» сценах сражений и охоты. Подготовка к гону с собаками была не менее тщательна и ответственна, чем подготовка к военной атаке с расстановкой сил на поле боя: «Всех гончих выведено было пятьдесят четыре собаки, под которыми доезжачими и выжлятниками выехало шесть человек. Борзятников, кроме господ, было восемь человек, за которыми рыскало более сорока борзых, так что с господскими сворами выехало в поле около ста тридцати собак и двадцати конных охотников. Каждая собака знала хозяина и кличку. Каждый охотник знал свое дело, место и назначение»[10]. Охота, как справедливо замечает С.Г. Бочаров, – это игра и искусство: «Настоящие охотники, всем существом своим постигнувшие глубокий смысл этого обряда, строго следят за соблюдением его ритуала, они почти что священнодействуют. Для этих специалистов охота, перестав быть утилитарным занятием, стала искусством. А ведь само так называемое высокое искусство, в развитом человеческом обществе – какая-то форма необходимой людям игры, без которой нельзя прожить; это такое важное дело, которое одновременно является развлечением, и в этом отличие искусства от прочих важных занятий взрослого человека»[11].

Н. Реутт, известный в кругу охотников специальными статьями и руководствами, сетуя на недостаток охотничьей литературы на отечественном языке, во вступлении к своему трактату «Псовая охота» (1846) отходит от канона отраслевого очерка и делает исторический экскурс о роли охоты в жизни общества. Он приходит к выводу, что «охота с возрастанием просвещения была постоянным предметом занятий образованнейших людей <…> охота со всем великолепием и торжественностью своих обрядов была сильным орудием политики. Съезды и пиршества дипломатов в поле разрешали гордиевы узлы намерений кабинетов. В наш век охота перестала быть этим орудием: ее заменили дипломатические обеды и балы. <…> Впрочем, и теперь еще охота принадлежит к увеселительным торжествам при важнейших событиях»[12].