Читаем Выхожу на связь (Очерки о разведчиках) онлайн бесплатно

Наверное, мало найдется таких профессий, которые требовали бы от человека столько мужества и бесстрашия, выдержки и стойкости, находчивости и умения владеть собой, как профессия разведчика. Выполняя свою секретную миссию, находясь постоянно в окружении врагов, разведчик должен работать так, чтобы ни у кого не могло возникнуть и тени подозрения относительно его настоящего лица, его истинных планов и намерений, возложенного на него задания.

Предлагаемая вниманию читателя книга с документальной достоверностью рассказывает о славной деятельности советских разведчиков, работавших в годы войны на территории Польши и Чехословакии, Германии и Болгарии, Венгрии, Румынии и Югославии. Вместе с ними, презрев опасность, отважно действовали патриоты этих стонавших под игом фашизма стран.

Смелые и решительные действия бойцов невидимого фронта во многом помогали своевременно распознавать замыслы противника, упреждать и срывать намеченные им боевые операции.

Очерки, за которыми стоят скупые строки донесений разведчиков в Центр, рассказывают о великой силе духа, об отточенности знаний и навыков людей этой трудной и опасной профессии. Авторы очерков сумели убедительно показать, что главным стимулом успешного выполнения поставленных перед разведчиками заданий была неистребимая вера в дело, которому они служили, их пламенная любовь к социалистической Родине и священная ненависть к ее врагам.

Фронт приближался к Висле. На польской земле раскатисто ухали пушки, с воем проносились снаряды «катюш», грозно рычали танки. Они крушили гитлеровские позиции, и хотя враг отступал, но он в ярости еще сильно огрызался. Это было в суровые дни лета 1944 года. Я тогда написал родным письмо: «Вот уже три года, как мы воюем с гитлеровцами. Сегодня у нас большой день: долго мы готовились и теперь двинулись вперед. Вы, наверно, уже знаете об этом из газет. Если успех будет развит и дальше, то всю Белоруссию удастся освободить в несколько недель. Близок конец войны!»

Это письмо я написал 23 июня 1944 года. Действительно, прошло немногим больше месяца, а мы уже были в Польше. Слева от нас совместно с Войском Польским наступали части другого нашего фронта. Перейдя Западный Буг, они недели на две раньше нас пересекли границу.

Гитлеровские армии пытались оторваться от передовых советских дивизий, взрывали мосты на дорогах, яростно контратаковывали, но не выдерживали наших ударов и снова откатывались. Наступавшие войска не давали им ни дня передышки.

После взятия Минска-Мазовецкого (а это так близко от Варшавы!) многие мои товарищи из соседней польской части вспоминали даже расписание довоенных местных поездов из этого города в Варшаву, перечисляя промежуточные станции. Да, Варшава была уже близко, но каждый шаг к ней давался нашим войскам с огромным трудом.

2 августа разведывательные органы фронта получили данные, что в Варшаве будто бы началось восстание. Сначала никто не поверил. Однако известие вскоре подтвердилось. Что же это значит? Неужели гитлеровцы бросили на правый берег все наличные силы и настолько ослабили свой варшавский гарнизон, что с ним могли справиться небольшие повстанческие отряды? Это было уж слишком невероятно. Ведь наши летчики, делавшие ежедневно по нескольку боевых вылетов, докладывали, что в Варшаве большое скопление тыловых частей, специальных и вспомогательных войск противника. Много скопилось там зенитных средств и тяжелой артиллерии. По шоссейным дорогам подтягивались новые танковые соединения гитлеровцев. Везде отмечалось появление новых гитлеровских частей. Они были сняты и переброшены из Франции и Италии.

Из Варшавы слышались стрельба и взрывы. В разных местах пылали пожары. Иногда прорывались одиночные фашистские самолеты и сбрасывали на город бомбы. Плотный дым застилал большую его часть, но мы уже знали, что повстанцы разделены на несколько разобщенных, окруженных противником групп. Весь берег теперь был в руках гитлеровцев.

Советское командование стало доставлять повстанцам по воздуху вооружение, боеприпасы, продовольствие и медикаменты. Одновременно, чтобы разведать силы и состав гарнизона противника в Варшаве, оно забросило в город группу разведчиков. Но она бесследно исчезла. Не отозвалась на позывные и вторая посланная группа разведчиков. А нужно было срочно разобраться в обстановке в охваченной восстанием Варшаве. Поэтому было принято решение послать в Варшаву еще одну группу.

Вскоре я получил приказ срочно выехать в город Седлец, в штаб 1-го Белорусского фронта. Когда я прибыл в этот городок, по его улицам сновали штабные легковые машины, грохоча, проносились грузовики. Над городом часто пролетали, держа курс в сторону фронта, поблескивавшие на солнце эскадрильи серебристых «ильюшиных». Я смотрел им вслед, поверх крыш, в сторону холодного и низкого горизонта: за ним проходила линия фронта, а еще дальше, за Вислой, лежала восставшая Варшава.

Через полчаса я уже докладывал в штабе о своем прибытии и через несколько минут был принят командующим фронтом.

Когда я вошел и представился, он сказал:

— Я уже знаю о вас, товарищ Колос. Мне доложили. Присаживайтесь…

Я сел и, всматриваясь в командующего, приготовился слушать.

— Вам, по всей вероятности, известно, что в Варшаве поднято восстание?

— Известно, товарищ командующий.

— Так вот. Мы уже не первый день направляем самолетами в Варшаву медикаменты, оружие и продовольствие для повстанцев, но не знаем точно, куда все это попадает. Так что вам, — командующий встал, встал и я, — поручается ответственное задание: завтра вылететь на самолете в Варшаву, десантироваться к повстанцам, организовать разведку укрепленных точек противника, выяснить наличие войск и техники гитлеровцев в Варшаве и информировать нас обо всем этом по радио. Кроме того, свяжитесь с командованием Армии Людовой и сообщите нам результаты выброски грузов, в чем они нуждаются и какая им нужна поддержка. С вами вылетит радист — ваш старый друг Дмитрий Стенько. Вам ясно?

— Так точно, товарищ командующий! А насчет Стенько — спасибо, действительно боевой друг, испытанный…

— Выполняйте!

Очень хорошо запомнились мне последние минуты перед вылетом.

Вечер выдался на славу, теплый, безветренный. Мы слушали последний выпуск сообщений с фронта на радиостанции сержанта Стенько, когда к дому подкатил в «эмке» полковник Александр Васильевич Романовский, наш старый знакомый, снаряжавший и отправлявший нас не в один опасный путь.

Он был подчеркнуто спокоен, немногословен, и только какая-то натянутость, проскальзывавшая в его шутках и репликах, выдавала его глубокую внутреннюю озабоченность.

После того как в последний раз были проверены и оружие, и одежда, и вещевые мешки, и взятые с собой документы, мы долго сидели в землянке и говорили о предстоящем задании, о варшавском восстании, о судьбах Польши. Я внимательно слушал и запоминал мудрые советы полковника. Керосиновая лампа над столом чадила…

В человеческой памяти обычно очень странно переплетаются факты важные, значительные, но полустертые временем, с фактами, не столь уж важными, но по сей день сохранившими свою остроту и яркость. Очень хорошо запомнились мне последние минуты перед вылетом. Стоим мы в темноте у самолета, кричит что-то полковник Романовский, но голос его заглушает шум яростно заработавших моторов. Наверное, весь состав легко-бомбардировочной эскадрильи высыпал на поле провожать нас в ту памятную сентябрьскую ночь. Мы — я и Стенько — улыбаемся им смущенными улыбками — подумаешь, дело какое! Я на ощупь нахожу и пожимаю чьи-то руки. Лиц не разглядишь. Вспыхивают только огоньки папирос… Вот стоит передо мной Дмитрий Стенько. С ним мы не прощаемся — ведь через час-два встретимся…

— Ну, пока! — говорит он и уходит к своему самолету.

«А может быть, все-таки нужно было бы пожать руку Дмитрию? — думаю я, устраиваясь поудобнее в кабине позади летчика. — Кто знает!..»

Мотор заработал, и наш маленький По-2 поднялся в воздух. Вслед за ним взлетел и второй самолет, на борту которого находился Стенько.

Перед Прагой, предместьем Варшавы, занятым войсками нашего фронта, мы предъявили наш паспорт — зеленую опознавательную ракету и пошли на резкое снижение, перелетая Вислу на бреющем полете. Немцы сразу же нащупали нас установленными над Вислой прожекторами, открыли огонь. За гулом моторов — наши самолеты летели рядышком — послышались частые разрывы снарядов, повизгивала шрапнель. Трассирующие пули высекали в багровой мгле цветной пунктир, отражаемый близкой гладью реки; они неслись навстречу нашим самолетам, подобные мельчайшим осколкам метеоритов. С каждой секундой становилось вое «горячей» — немцы вели зенитный огонь со всех варшавских окраин.

Только центр города безмолвствовал; обрамленный венком орудийных вспышек, он казался сверху глубокой черной ямой. Причем диаметр ее, как я успел заметить, был не столь уж велик.

Я забыл о зенитках. Главное, выпрыгнуть не к немцам, а к повстанцам. Ну, лейтенант Лященко, не подкачай!

Пилот поднял руку. Это мне!.. Борясь с осатанело свистящим, насквозь пронизывающим ветром, я выбрался на плоскость. Внизу густо дымились занятые повстанцами кварталы, местами проглядывало пламя. Очертания ясно различимых теперь улиц, кварталов, площадей совпадали с хорошо запечатленной в моей памяти картой Варшавы.

Вот это, должно быть, мост Понятовского, а это, верно, Маршалковская. Последняя минута… Я мельком взглянул на часы — 3.10. Лященко выключил мотор, слышнее стал могучий ветер, слышнее выстрелы… Ближе… Ниже… Где Дмитрий? Заставляю себя смотреть вниз… Пилот Лященко!.. Что же он медлит?!

В ту секунду, когда земля стала невыносимо близка, когда остовы многоэтажных домов часто замелькали подо мной, Лященко резко взмахнул рукой — «Пошел!»

Часто вспоминал я потом этот полет и прыжок, но до сих пор не могу избавиться от впечатления, что парашют раскрылся почти в тот самый момент, когда я приземлился, — с такой малой высоты я выбросился из самолета.

Помню едкий запах гари. Снизу взметнулись каменные скалы домов, пики балок, изломанные стропила крыш. От сильного удара потемнело в глазах…

Когда сознание стало ко мне возвращаться, я смутно, как бы со стороны, почувствовал, что еще жив. Правой ослабевшей рукой провел по голове, лицу, ощупал грудь. Левая рука, по самое плечо налитая жаром и тяжестью, была неподвижна. Я попытался согнуть ноги в коленях: они одеревенели, но все-таки повиновались. Кругом — непроглядная мгла, а в ней мелькают какие-то неуловимые искры. Очевидно, у меня рябит в глазах… Кружилась голова, сильно тошнило. Неужели я ослеп?

…Медленно возвращались ко мне слух и зрение. Я лежал на груде мусора, раскрошенного кирпича, бетона и битого стекла. Откуда-то снизу сочился удушливый дым. Меня охватило такое волнение, что я едва смог трясущейся рукой дотянуться до финки… Спокойнее, спокойнее!.. Ну вот, наконец-то! Не легко одной рукой собрать стропы, обрезать их, особенно когда не можешь избавиться от этой проклятой торопливости…

Невдалеке послышался шорох осыпающегося щебня. Я выронил финку и схватился за гранату у пояса… Тихо…

Подождав немного, отстегиваю пряжки лямок на груди, стаскиваю с левого плеча планшет. Пистолет на месте… Хорошо!

Снова послышался шорох. В дыму, где неясно виднелись причудливо изогнутые железные балки, я начал различать какие-то тени. В это время в лицо мне ударил луч прожектора. Неподалеку, выделяясь из хаотического гула, громко затрещали автоматные и пулеметные очереди. Свет скользнул и исчез, стрельба утихла. Прошла минута тишины. Опять!.. Опять тот же шорох щебня. Глухо, неразборчиво прозвучала брошенная кем-то фраза.

Люди приближались. Что-то звякнуло, снова посыпался битый кирпич. Он падал куда-то вниз, как в пропасти, и будил гулкое эхо. Где же я? Неужели где-то высоко над землей? Я раскрыл глаза так, что от чрезмерного напряжения выступили слезы. Шагах в десяти от меня вспыхнула спичка. Взволнованный возглас… Громко щелкнул поставленный на боевой взвод пистолет…

— Тутай, Стефек, тутай!.. Пач — спадохрон!

У меня отлегло от сердца — поляки!.. Да, но какие?!

— Кто вы? — с трудом сказал я, не узнавая собственного голоса.

Легко касаясь руками перекрытия, ко мне пробирался человек. За ним вынырнули из темноты еще двое.

— Стой, ни шагу! — хрипло выкрикнул я.

Люди остановились.

— Вы русский?..

Не опуская пистолета, я сделал попытку привстать. В это время нас всех ослепил яркий свет. Я снова потерял сознание.

Когда открыл глаза, надо мной в тусклом багровом зареве висело серое предутреннее небо. Рядом, отброшенный силой взрыва, широко раскинув руки, лежал убитый поляк. Его одежда, скрюченные руки и лицо были покрыты слоем красной кирпичной пыли.

Новая группа людей появилась так неожиданно, что я не успел взяться за оружие. Поздно было пробовать повернуться или встать. Я прикрыл ресницы и, незаметно осмотревшись вокруг, взглядом нашел свой пистолет, выпавший из моей руки во время взрыва. Он упал в груду битого кирпича, торчал только один ствол, и дотянуться до него было нельзя. Оставался нож и граната. Медленно начал я подтягивать руку к поясу…

Ко мне спокойно подходил молоденький подтянутый польский офицер.

— Русский? — произнес он, глядя на мои погоны.

— Так есть, русский! — послышался за его спиной звонкий голос юноши, которого поручник называл Юзефом. Он опустился на одно колено и положил руку на грудь.

— Дышит! Жив русский летчик! — обрадованно воскликнул он, оглядываясь на товарищей, стоявших за офицером. Неловко ступая по кирпичам, те подошли и обступили меня.

Сделав вид, что очнулся, я открыл глаза и приподнял голову. Серые в рассветном сумраке лица тронула смутная улыбка, осторожные руки подняли меня. Я встал и тут только почувствовал боль в левой ноге, которая подламывалась подо мной. Видно, ее здорово ушибло при взрыве, а возможно, это были последствия удара во время приземления. Левая рука была странно вывернута и распухла. Кто-то из пришедших потянул ее и опустил. Сустав стал на место. Но рука безжизненно повисла, и ее пришлось подвязать. Мое сознание работало как-то особенно четко. По крайней мере, я отметил про себя, что хотя и чувствую боль в голове и слышу шум в ушах, однако схватываю все окружающее с какой-то необыкновенной быстротой. Только говорить не хотелось, вернее, это было слишком трудно, и я молчал.