Читаем Ангел из прошлого 1 онлайн бесплатно

Не успела Сима ступить на покрытую инеем дорогу, как тут же появился он. Мужчина в длинном черном пальто. Он был еще в самом начале улицы, но его фигуру можно было узнать за километр. Он будто нарочно выжидал, чтобы выйти на прогулку в одно время с Симой. Он будто был заодно с теми, кто утверждал, что она никогда не найдет отца.

Пальцы рук щипают мелкие противные мушки страха, ноги наливаются тяжестью. Сейчас бы убежать обратно в приют и скрыться за железными воротами. Но вместо этого Сима прячется под ближайший подъездный навес и забивается в паутинный сырой угол.

Незнакомец приближается. Его прихрамывающая походка отбивает неровный такт в ушах, хотя из убежища за деревьями виднеется только маленький квадратик дороги, и там никого нет.

Сима закрывает глаза. Так безопаснее. И сразу перед ней появляется папа. Он становится перед ней, заслоняя собой все то, что пугает и от чего хочется скрыться.

– Я с тобой, – говорит он, и его добрые голубые глаза ласково улыбаются. Он протягивает ей руку. Сима дает ему свою, готовая идти с ним куда угодно…

Сима открывает глаза.

Отец исчезает.

Теперь шаги слышатся взаправду.

Сима прижимается к стене, стараясь казаться поменьше. Может, на этот раз пронесет, и она не увидит незнакомца даже мельком.

Она часто вглядывалась в лица прохожих мужчин, хотя это было небезопасно. Кто знает, может один из них окажется ее папой? Поэтому однажды она увидела этого человека вблизи. Слишком близко. Тревога тут же охватила Симу, нашептывая, что надо свернуть на другую дорогу и уж тем более не смотреть на него. Но Сима не прислушалась, решив попытать счастья еще раз. Хромающий мужчина в черном пальто с высоко поднятым воротником поравнялся с ней. Было ощущение, будто он прятался в одежду и, если бы это было возможно, он бы завернулся в нее с головой. Сима посмотрела на него больше не с ожиданием найти то самое, родное, а с простым любопытством – очень уж странно вел себя этот прохожий.

Лучше бы она этого не делала никогда.

Когда она глянула на него, он вдруг решил не прятаться в свой воротник и поднял голову. Это было страшное, ни на что не похожее лицо, исполосованное неровными шрамами. А огромные полубезумные глаза с яркими, будто светящимися белками, горели таким отчаянием, что Сима завопила, сорвалась с места и побежала, не разбирая дороги.

– А, это Фролыч, – обыденным тоном пояснил ей в этот же день бомж Федот. – Ходит все тут, ходит… Но ты не бойся, я за ним давно наблюдаю. Он просто гуляет и никого не трогает. Вот.

Симе это не помогло – ее всю колотило от того, что увидела. Зато благодаря этому неприятному случаю у нее появился хороший друг.

Она тогда спряталась в подворотне и долго не могла прийти в себя. В голове мутилось, перед глазами то и дело появлялось жуткое лицо. Оно не исчезало. Оно теперь жило в ней. Даже папа не приходил на помощь. Он будто оставил ее одну разбираться в своих несчастьях.

Когда Сима огляделась и обнаружила себя у полуразваленного дома с большой свалкой, несколькими мусорными баками, к ней уже приближался некто. Своей переваливающейся походкой он довольно-таки быстро двигался. Рыжие грязные космы падали ему на лицо, и большой пивной живот не внушал доверия.

Про таких дядек ей рассказывали всякие ужасы в приюте. Казалось, это была вторая ошибка за день, но на этот раз – роковая. Сожалеть о чем-то было поздно. Толстяк уже нависал над ней, и от него сильно разило спиртным.

У Симы не было сил даже позвать на помощь, не то, чтобы вырваться и убежать. Она просто зажмурилась и закрыла руками лицо.

– Ай-ай-ай, – услышала она над ухом, после чего последовало цоканье языком. – Такая молоденькая и без дома осталась! Что в мире творится-то!

Сима несмело приубрала ладонь, чтобы взглянуть на говорящего. Прямо ей в лицо смотрели сочувственные круглые с мешочками зеленые глаза.

Рыжий толстяк оказался пьяным добряком, который лишь плохо держался на ногах, но совсем не собирался ее пугать или обижать.

– А у меня ничего нет, – посетовал он. – Даже хлеба.

Он начал рыться в безразмерных карманах, пытаясь удержать при этом равновесие. Но поскользнулся и плюхнулся на спину. Сел, скорбно качая головой.

– Вот видишь, – с пафосом произнес он, – до чего докатился!

– А кто вы? – несмело спросила Сима.

– Бомж Федот! – провозгласил новый знакомец, тщетно пытаясь встать. – Вот увидишь, я раздобуду для тебя хлебца и выпить чего-нибудь. Пойдем, тут неподалеку такая ночлежка – просто царские палаты! Вот.

– Нет, не нужно, – поспешно отказалась Сима.– Я ищу своего папу. Не могли бы вы мне помочь?

Почему-то бомж показался ей человеком, которому можно довериться, хотя прошло всего несколько минут. И здесь она не ошиблась.

Этот разговор произошел примерно год назад в такую же промозглую ветреную зиму. Сима подружилась с Федотом и сама приносила ему хлеба и другую еду, если получалось незаметно припрятать свой кусок в карман во время обеда. Федот оказался на редкость благодарным. Он перебрал всех своих знакомых, но так и не «нашел» среди них ее отца. Сима больше не рассчитывала на его помощь: ее папа не был бомжом. Он не мог им стать. Его картины наверняка украшают стены какой-нибудь галереи в Париже. Ведь прошло так много лет и он, должно быть, стал известным художником…

– Не знаю я никаких художников, – насуплено бормотал Федот в один из пасмурных дней, когда Сима еще немного надеялась, что тот может подтолкнуть ее к новым поискам и решениям. – Да и зачем тебе именно художник? Знаешь, была в моей жизни такая историйка… Должен был родиться у меня ребеночек. Только вот родился ли, не знаю. Так что ты вполне можешь быть моей дочкой… а что!

– Нет, Федот, – грустно вздохнула Сима. – Не выходит. Моего папу зовут Илларион. И он умеет рисовать.

– Значит, бомж не прокатит, я понял, – обиделся Федот. – Только вот, если дашь мне краски, я тебе такую шедевру наваяю, все художники заплачут от зависти!

Он еще долго бахвалился – таким он был, когда трезвый. А в пьяном виде становился излишне сентиментальным и добрым. Сима каждый раз просила его не пить. И ей становилось тяжело на душе, когда в какие-то дни она не встречала его на привычном месте, где они условились видеться. Казалось, что он где-то замерз под забором и больше никогда не придет. А он был ее настоящим другом, не нарисованным, живым, единственным из всех, кто не смеялся над ее мечтами и не называл их красивым, но холодным словом – иллюзии.

Хотя Сима и доверяла словам Федота, все же старалась больше не сталкиваться с Фролычем. Чтобы больше никогда не увидеть его лицо так близко и не пережить этот ужас снова.

И вот, человек в черном пальто проходит мимо. Сима зажмуривается, а когда открывает глаза, видит развевающиеся полы одежды, постепенно удаляющуюся темную фигуру. Холодок пробегает по спине, и все затихает в сердце.

Сима робко выбирается из убежища и оглядывается по сторонам. «Кто же все-таки страшнее – Тамила или Фролыч?» Странно, раньше она и не подумала бы их сравнивать, но теперь ее страх к ним двум стал почти одинаковым. «Тамила потому страшная, что постоянно кричит на меня, – Сима с тоской смотрит в сторону детского дома. – А вот Фролыч… он ничего такого не делает, просто он сам по себе страшный».

Сима, вздохнув, заходит в ворота приюта. Именно здесь примерно полгода назад в ее жизни появилось нечто, что стало еще одной преградой на пути к мечте.

Тамила появилась неожиданно. В первый день их знакомства она сидела на лестничном пролете, прямо на ступеньках возле перил, опустив голову на колени. Лампа плохо освещала коридор, и Сима, поднимаясь, видела только силуэт незнакомки. То, что это незнакомка, не было сомнений: девушка бы сразу узнала кого-то из своих. Но у той была чужая фигура, растрепанные короткие волосы, а одна рука на запястье почему-то была перемотана.

Сима сразу решила, что это женщина, хотя она было довольно-таки несуразного вида – безразмерная кофта, широкие джинсы, грубые ботинки. И почему-то она сидела именно здесь, неподалеку от комнаты-подсобки, в самом «безлюдном» месте приюта. Сюда почти никто не поднимался, только уборщица – швабру взять или веник вернуть на место.

Что делать? Идти наверх было страшновато. Но и звать кого-то бессмысленно – Симу здесь никто всерьез не воспринимал. Над ней бы посмеялись и только.

Сима набралась смелости и начала подниматься на цыпочках, держась подальше от перил.

В тот самый момент, когда опасность почти миновала, женщина резко подняла голову.

Сима охнула и прижалась к стене.

– Ты кто? – спросила та хрипловатым низким голосом.

На вид ей было лет сорок. В полумраке кожа лица казалась загоревшей, четко выделялись скулы, а небольшие глаза настороженно и пристально смотрели прямо на нее.

Сима пролепетала свое имя.

– Тамила, – назвалась та вот так, по-простому, без отчества, привстав и протянув худую жилистую руку.

Сима неловко ответила на приветствие, все еще задаваясь вопросами.

– Ключ у тебя? – деловито спросила незнакомка и недвусмысленным жестом дала понять, что имеет в виду ключ от комнаты-подсобки.

Сима кивнула. И когда Тамила еще раз протянула руку, она молча отдала ей ключ.

Сердце при этом неистово колотилось, из-за чего она не могла идти ровно по ступенькам и все время спотыкалась, следуя за Тамилой, которая тотчас отправилась открывать дверь.

Сима вошла следом за ней с мыслью, что если та сейчас выгонит ее и займет ее место, нужно хотя бы успеть забрать портреты. Сима не могла оставить тех, кто делил с ней горе и радости в пыльной комнатушке в полном одиночестве.

Вошедшая обернулась на нее.

– У тебя смешная прическа, совсем как у меня, – Тамила при этом не улыбалась. – Надеюсь, сработаемся.

Она схватила ведро со шваброй, Симе сунула щетку и кивнула, мол, идем.

Сима машинально повиновалась. Взяв оставленный на тумбе ключ, она по привычке заперла комнату за собой. Идя следом за Тамилой, она все теребила свои короткие волосы, висящие отдельными прядями, – результат неудачной стрижки. Но у нее они были черные, а у Тамилы по цвету напоминали недопеченный пирог с яблоками, который иногда давали на ужин, и от которого у Симы болел живот. Хорошо, что Тамила сказала только про волосы и не отметила ее слишком худую фигуру, бледный цвет лица, большие светло-голубые глаза, которые почему-то никого не умиляли и даже пугали. Или не стала сравнивать со своей внешностью – ведь Тамила тоже не была хороша собой. Она была невысокого роста, совсем чуточку выше Симы. Опущенные сутулые плечи говорили не столько о неправильной осанке, сколько о проблемах, которые та носила в себе, что было видно по неприветливо-настороженному взгляду. На ее лице выделялся нос, а упрямо сжатые тонкие губы и глаза невзрачного кофейного оттенка не добавляли нежности в угрюмый образ.

Сима медленно возила метлой по ступенькам. Ей никто не говорил, что теперь она должна убирать лестницы. Может, директриса приюта решила дать ей временную работу?

Тамилу по-видимому раздражала ее нерасторопность. Она периодически пристально на нее смотрела, а потом и вовсе сказала:

– Что ты копаешься, можешь быстрее?

Сима сжала рукоятку метелки и сама внутри сжалась.

– Не могу, – честно сказала она.

– И зачем таких молодых берут на работу, – Тамила подняла глаза к потолку, а потом устремила на нее испытующий взгляд. – Мало того, что я тебя ждала пятнадцать минут, так не понятно, зачем вообще запирать подсобку на ключ. И сейчас тоже… Что это еще за новости?

Она протянула руку. На этот раз Сима прижала ключ к себе.

– Это моя комната, – шумно сглатывая, выдавила она.

– В смысле, комната? – Тамила смотрела на нее, как на умалишенную.

Сима рассказала бы, что ей уже шестнадцать, что она рано закончила школу, что ее держат тут на добром слове, потому что считают сумасшедшей и непригодной для жизни, что ее изолировали от всех, и подсобка – еще не самый худший вариант… Но горло будто перетянуло тугой веревкой. Она опустила голову и заплакала, прижимая руку к лицу.

В эту минуту ей снова виделось, как приходит папа – такой же молодой, крепкий и сильный, как и раньше, обнимает ее, прижимая к широкой груди. А потом уводит за собой. И все плохое, что было – весь страх, позор, слабость – остается в прошлом. Сима уходит с ним, не оглядываясь назад.

Но по-настоящему папа так и не пришел. А она все еще стояла перед чужой, не слишком приветливой женщиной, всхлипывая и размазывая слезы по лицу. И не нашла в себе сил развернуться и уйти.

Тамила взяла ее за плечи и повела наверх. Ждала, пока Сима дрожащими руками повернет ключ в заевшем замке. Вошла вместе с ней и усадила на кровать. Посыпались вопросы. Сима слышала мутный поток слов, почти не различая смысл. Только запомнилось:

– Значит, ты ― ребенок, который все время будет здесь жить?

При этом у Тамилы был такой вид, будто она работает здесь первый и последний день.

Сима втайне пожелала, чтобы это было так.

Но – увы.

Тамила появилась и назавтра, и на послезавтра. Она ходила каждый день, как часы, не опаздывая ни на минуту. Бывало, приходила раньше и уходила позже, гораздо позже положенного. Все бы ничего, да вот только она почему-то решила, что Сима – ее собственность, такая же, как швабры, тряпки и ведра. Ведь она жила в подсобке, а не в нормальной комнате с другими детьми.

– Бред все это, – заявила Тамила без обиняков, когда Сима робко попыталась ей рассказать, почему она не может согласиться на разные льготы для сирот. Ведь там нужно было подписывать бумаги – то есть, подписываться под тем, что у нее никого нет. А как же нет, когда есть папа! Он живой, просто он пока еще не забрал ее отсюда.

Тамила мигом переняла мнение всех живущих в приюте, хотя вряд ли она с кем-то обсуждала Симу. Похоже, это было все-таки ее собственное твердое мнение, и менять его она не собиралась. К тому же Сима говорила слишком тихо, и к ее словам почти не прислушивались.

– Ты что, хочешь заболеть или сойти с ума? – корила ее уборщица и вчера, и третьего дня, хотя Сима давно уже не посвящала ее свои дела и вообще старалась сталкиваться с ней как можно реже. – Надо жить в реальности. Тогда будет хоть какой-то шанс выжить. Понимаешь?

Сима не хотела понимать. И не рассказывала, что клеймо безумной на ней уже висит давно. Что ее даже пытались лечить, но не помогло. И разве можно вылечить правду? Поэтому она просто молчала. Тогда Тамила, не добившись успеха в чтении моралей, принималась обзывать ее селедкой из-за того, что она слишком мало ест и слишком худая – добралась-таки до ее фигуры. А ведь в приюте давали достаточно еды.