Читаем Женщина на грани нервного срыва онлайн бесплатно

Я снова опаздывала. Регистрация на рейс в Глазго заканчивалась в семь сорок пять, и я, убежденный агностик, отчаянно молила Господа, чтобы он заставил экспресс до аэропорта Гэтвик довезти меня вовремя. Однако поезд тащился еле-еле — словно гигантский динозавр.

Мне представился белый кролик из «Алисы в стране чудес». Сжимая в лапе увесистые золотые карманные часы, он пыхтел и повизгивал: «Я опаздываю! Опаздываю!» У меня была своя присказка на случай чрезвычайных ситуаций: «Ну же, ну же, господи, ну давай же, черт тебя возьми! Я не успею, НЕ УСПЕЮ, НЕ УСПЕЮ. НЕУСПЕЮНЕУСПЕЮНЕУСПЕЮ. А-а-а-а-а-а!» Ах мои усики, ах мои ушки.

Я пыталась отвлечься: почитать газету, послушать плеер. Куда там. Слова перед глазами распадались на части и теряли смысл, прежде чем я успевала понять, что, собственно, написано. Все равно что на вьетнамском читать. В конце концов я запихнула газету в сумку. Любимая музыка тоже не спасала: послушав секунд пять, я раздраженно переключалась на следующую композицию, так что мой личный хит-парад из двадцати песен ужался в попурри длиной в полторы минуты. Во всей Вселенной меня сейчас волновало только одно — время. Из последних сил напрягая мозги, я посылала машинисту телепатические вопли: «Прибавь скорости! Ну давай же!» Когда я зажмуривалась, мне рисовались исполинские песочные часы, внутри которых струились мерцающие желтые песчинки — все быстрее, быстрее… Открыв глаза, я впивалась безумным взглядом в дисплей мобильного телефона, наблюдая, как утекает в никуда очередная бесценная минута.

На прошлой неделе я дважды опаздывала в аэропорт. Получается, это будет третий раз за десять дней. Чересчур, даже для такой нескладехи, как я. Больше того, на прошлой неделе меня в очередной раз оштрафовали за превышение скорости и чуть было не отобрали водительские права. Жизнь стремительно выходила из-под контроля. Конечно, до публично обрившей голову Бритни Спирс мне еще далеко, но я понимала, что эти инциденты — недвусмысленные сигналы: со мной не все в порядке.

Моя сестра Луиза и наша общая подруга Кэти — психотерапевты в знаменитой сети частных психиатрических клиник «Прайори»; там лечат от депрессии, разных зависимостей — словом, помогают людям навести порядок на «чердаке». Они всегда толковали мою вопиющую непунктуальность на свой, психотерапевтический лад. Если им верить, то я страдаю врожденным эгоизмом и у меня синдром подавленного гнева. Когда же я возражаю, что попросту не люблю носить часы и от природы страшно неорганизованна, они смотрят на меня с жалостью. «Я сама решаю, что и когда мне делать», — заявила я как-то и надолго стала для них объектом насмешек. Добавлю, что, хотя меня это ужасно бесит, чаще всего Луиза с Кэти оказываются правы.

Я с ужасом осознала, что пала ниже некуда, еще несколько лет назад. Луиза готовилась к свадьбе и собрала подруг на девичник. Я влетела в ресторан с часовым опозданием, рассыпаясь в извинениях, которые никак не вязались с моей довольной физиономией. Видите ли, меня задержал мой новый приятель. Мне было с ним очень хорошо. Впервые за шесть лет мне удавалось поддерживать более-менее серьезные отношения с мужчиной, то есть у нас уже было больше пяти свиданий. Я гордилась собой, я была влюблена и витала в облаках. Но Луиза и Кэти тут же спустили меня на грешную землю, открыв словесный огонь из всех орудий. Как можно быть такой эгоисткой? Да кем я себя вообразила? Разве не ясно, что мои постоянные опоздания — симптом пассивной агрессивности и гипертрофированного чувства собственной значимости на фоне прискорбно заниженной самооценки?

— Счастливые часов не наблюдают, — жалобно блеяла я. — Мне было так хорошо… у меня новый парень… Я думала, вы за меня порадуетесь… И вообще, Луиза выходит замуж во второй раз. Подумаешь, событие. Ну правда.

Впрочем, в то злосчастное утро, когда экспресс подползал к аэропорту Гэтвик, я старалась не вспоминать их упреки (и свой идиотский ответ). Сердце у меня бухало паровым молотом, ладони вспотели, от нервного напряжения ныло в висках. «Вдох, пауза, выдох», — мысленно командовала я себе, пока поезд тормозил у платформы. Двери еще не разъехались и наполовину, а я уже сломя голову понеслась к лифту. Наконец, взмокшая и запыхавшаяся, я воткнулась в стойку регистрации, опоздав всего на тридцать секунд. Уф, какая же я молодец!

На этом полоса удач не закончилась. Девушка за стойкой сказала, что вылет задерживается на сорок пять минут, и пошла спросить начальство, нельзя ли пропустить меня на борт. Преисполнившись радужных надежд, я благодарила свою счастливую звезду — или ангела-хранителя — за то, что снова умудрились уберечь меня от неприятностей. Но очень скоро восторг сменился разочарованием: девушка вернулась, отрицательно качая головой.

— Ну пожалуйста, — умоляла я. — Мне очень нужно. Понимаете, я журналистка, и… — я запнулась, — у меня ужасно важное интервью с… м-м… э-э… с министром Шотландии!

Я произнесла это с такой гордостью, словно мне удалось добиться эксклюзивной аудиенции у Усамы бен Ладена.

Впрочем, даже будь я на короткой ноге с главным злодеем планеты, вряд ли это впечатлило бы сотрудницу аэропорта. Судя по выражению ее лица, жесткие требования и сумасшедшие нагрузки журналистской профессии были ей до лампочки.

Я сменила тактику и лихорадочно затараторила:

— Вообще-то дело не в работе… Мне срочно нужно домой, потому что… — Я скрестила пальцы в кармане пальто. — Мне срочно нужно домой, потому что… м-м… больна моя бабушка.

Девушка посмотрела на меня с сочувствием. А может, с презрительной жалостью.

— Извините. Но начальство запретило. Меня попросили обратить ваше внимание на то, что регистрация заканчивается ровно за полчаса до вылета, и мы настоятельно рекомендуем приходить за два часа.

Мне было так жалко себя, что в горле встал ком. Я чувствовала, что вот-вот слезы хлынут потоком, поэтому как можно шире вытаращила глаза и перестала моргать. Вид у меня, должно быть, сделался безумный.

— Ну пожалуйста. Я понимаю, вам вечно приходится отбиваться от лгунов, которые выдумывают самые нелепые причины. Некоторые люди считают себя особенными и плюют на правила. Дескать, им все дозволено. Но честное слово, я правду говорю. У моей бабушки… — мой голос прервался, — мою бабушку только что отвезли в…

Нет. У меня язык не поворачивался такое сказать. Соврать, что мою обожаемую бабулю, которой ни за что не дашь ее девяносто три, отправили в больницу с каким-нибудь жутким недугом? А если такое однажды и в самом деле случится? Я же обязательно решу, что это из-за меня, и буду казнить себя по гроб жизни. Нельзя так портить себе карму.

Девушка понимающе улыбнулась.

— Следующий рейс через три часа.

ТРИ ЧАСА. Два коротеньких слова автоматной очередью прошили меня насквозь, и меня прорвало.

— Три часа. Да за это время бабуля может у… у… — бормотала я сквозь рыдания. Я настолько увлеклась своим собственным спектаклем, что на секунду сама поверила, будто моя бабуля, которая, должно быть, сидела дома и мирно стучала спицами в ожидании программы «Сегодня утром», и впрямь серьезно захворала. — Моя бабу-у-уля… Три часа. Да за это время что угодно может случиться… Ей девяносто три года. Девяносто. Три. Вы представляете, каково это — вам девяносто три, и вы совсем одна сидите в своей квартире, ожидая… не знаю… ожидая чего-то… А время уходит… уходит…

Как же несправедливо: пассажиров наказывают за ерундовое опоздание, а авиакомпания может сколько угодно задерживать рейс, и ей ничего не будет.

— Это оскорбительно! — дрожащим голосом заключила я, вытерла ладонью под носом и ринулась в направлении бара, всхлипывая и бормоча нецензурщину. Я наверняка выглядела как пациентка дурдома, но в тот момент мне было плевать, что обо мне подумают.

Чертовы бюджетные авиакомпании, которые применяют двойные стандарты и не желают подстраиваться под нужды пассажиров! Чертова девица за стойкой, не сумевшая убедить свою начальницу-буквоедку меня пропустить! А главное — чертовы британские железные дороги, которые подло меня подставили! Почему поезд не ехал быстрее? В какой-нибудь, мать ее, Германии или, мать ее, Швейцарии, где в общественный транспорт вбуханы огромные деньги, все работает как часы и такого никогда бы не случилось. Может, эмигрировать отсюда к чертям собачьим? Если бы я выбрала «Британские авиалинии», такого тоже бы не произошло. Сидела бы сейчас в самолете, что торчит на поле. И проторчит там еще час, будь он неладен. Я торжественно пообещала себе никогда больше не экономить на перелетах.

Все, все кругом были виноваты, кроме меня. Я обожала искать козлов отпущения. Они целыми стадами бродили вокруг — что бы я без них делала? Я обвиняла их во всех своих бедах — это было намного легче, чем взглянуть в лицо горькой, неудобной правде. А правда в том, что я кошмарно, патологически безответственна; что именно из-за этого я в последние недели потратила несколько сотен фунтов, которые были далеко не лишними, на обмен авиабилетов и ночевки в гостиницах; и самое ужасное — в приступе отчаяния я позволила себе чудовищную ложь, и еще не известно, как это аукнется бабуле.

Через пять минут я нарушила свое правило не пить спиртное до обеда, и отличный крепкий джин-тоник разливался по моим венам, переместив в списке лучших друзей козла отпущения на второе место. Мир вокруг продолжал жить своей жизнью: деловые люди бросали отрывистые фразы в мобильники, спеша на самолет; компании друзей возбужденно гомонили, предвкушая отдых; влюбленные болтали, смеялись и тонули в глазах друг друга, не замечая никого и ничего. «Они, черт, поженятся и родят, блин, и будут, черт, жить долго и счастливо», — думала я, пытаясь подавить в себе ненависть к людям, которых даже не знаю. Впрочем, я быстро успокоила себя мыслью: счастье этих парочек не вечно, скоро она ему надоест и он переметнется к какой-нибудь манекенщице, — ведь именно так всегда и бывает.

«Интересно, смогу ли я когда-нибудь построить нормальные, взрослые, конструктивные отношения с мужчиной?» — размышляла я. Вообще-то у меня была такая возможность, но я была не готова, мне это было не нужно, я не желала поступиться своей драгоценной свободой и независимостью. Вместо этого я предпочла завести самый безнадежный роман в своей жизни — полностью отдавая себе отчет в том, какую глупость совершаю.

Я выудила из недр сумки мобильный телефон, в котором хранилась эсэмэска от Эмили, моей хорошей подруги. Сообщение было отправлено неделю назад. Я открыла его и перечитала — примерно в двухсотый раз. Лор, извини. Но ты сама просила тебе говорить. Их вчера опять видели. Ворковали как голубки. И вроде бы она все утро была у него в офисе. Он закрыл жалюзи! Я перечитала послание еще раз. И еще. И еще, после чего разразилась новым потоком мысленных оскорблений, на сей раз в адрес двух негодяев, о которых шла речь, — Кристиана, умницы и красавца-адвоката, который — вот сюрприз! — был женат, и Шарлотты, стажерки, которая — вот сюрприз! — его женой не являлась.

Я никогда в жизни не видела Шарлотту. Но у меня были осведомители, которые днем работали в городских судах, а вечерами зависали в барах Мерчант-сити[1] и поэтому могли снабдить меня недостающей информацией. По данным этих осведомителей, Шарлотта была сногсшибательно красива и умна и при этом такая субтильная, что шмотки ей приходилось покупать в детских магазинах (она, видимо, воспринимала это как божье наказание и плакалась на свою тяжкую долю каждой встречной женщине). Стройность была не единственной бедой Шарлотты. У нее совсем не было подруг. Она снова и снова объясняла окружающим: «Я хорошенькая, поэтому девушки меня не любят. Они ко мне ревнуют. Предпочитаю дружить с мужчинами. Я мальчишница». А еще Шарлотта была готова целовать землю, по которой ходит Кристиан. Я тоже. Теперь понимаете, в чем проблема?

Я знаю, это не годится в качестве оправдания, но все-таки скажу: всю свою сознательную жизнь я считала супружескую измену гнусным преступлением, едва ли не хуже убийства. Публично я не одобряла побивание изменщиков камнями, но в мыслях склонялась к этой идее. В отношении данного греха я была непримирима. В беседах с подругами за бокалом вина я пылко клялась, что никогда и ни за что не изменю своему мужчине и не перейду дорогу другой женщине. Я по собственному опыту знала, как это больно — когда тебя предают, и не раз давала торжественные обеты не впутываться в такие истории, причем была на сто процентов уверена, что сдержу свое слово. Я считала, что неспособна на такую низость. Это безнравственно. Слыша фразу «У него есть другая», я с презрением думала про эту «другую» как про подлую хищницу, разрушительницу семейного очага, убийцу чужого счастья. Мужчины? А что мужчины? Много ли с них возьмешь… Разве мужчина будет сопротивляться, когда женщина сама вешается ему на шею?

И вот пожалуйста — я оказалась одной из вершин весьма неприглядного любовного треугольника, который, кажется, был готов эволюционировать в совсем уж непристойный любовный квадрат.

Переступив черту, я словно разделилась на двух человек. Плохая Лорна твердила хорошей, что так поступают все — как минимум восемьдесят процентов людей так или иначе замешаны в супружеской измене. Такие данные предоставлял один кстати подвернувшийся (хотя и вызывающе антинаучный) опрос. А главное, убеждала я саму себя, я полностью контролирую свои чувства. «Я просто хочу развлечься, — нашептывал бес ангелу. — Мне не нужен этот мужчина. Я его не люблю. Я просто в кои-то веки решила чуток похулиганить. Не волнуйся. Расслабься. Все под контролем».

Но, узнав о Шарлотте — другой «другой», — я стала вести себя, как обманутая супруга в каком-нибудь романе. Я ошарашила Кристиана признанием в любви до гроба и даже начала строить планы мести, подумывая рассказать обо всем его жене. Я была смешна — и не только. Я вела себя неприлично, неадекватно и не понимала, что виновата во всем только я одна.