Читаем Дневник русского добровольца онлайн бесплатно

Прибыли в деревню Конти: десятка полтора обветшалых крестьянских домов, в центре церквушка, которую выстроили, видимо, еще во времена царя Гороха. Моросит дождь... Зашли в один из домов, страшная беднота. По-моему, еще хуже, чем у нас, в России. Ночевать решили во дворе (в доме очень спертый воздух). Натянули два куска брезента, прижались друг к другу спинами. Санчес наковырял где-то щепок и развел огонь. Испанцы без кофе не могут, вот и наш — придвинул к импровизированному очагу свой помятый котелок.

Потянуло дымком, и сразу нахлынули воспоминания (так со мной всегда, когда меняю обстановку и перемещаюсь в пространстве): имение отчима под Ливнами, я развожу свой костерок в укромном уголке огромного запущенного парка. Сверху капает дождь, капли стучат по листве, но не могут пробить крону. Я, весь сжавшись, зачарованно смотрю на язычки пламени, пожирающие тонкие ветки и пожелтевшие листья...

Но выпить кофе Санчесу спокойно не дали. Во двор вошел капитан Свинцов. Поставил нашему "отделению" задачу: окопаться на окраине деревни и внимательно следить за возможным подходом красных (так здесь все называют республиканцев и их сторонников).

В нашем "отделении" пять человек — я, поручик Черемушкин, Сергей Иванов (штатский), Санчес и фон Дитрих (немец из Эстонии). Я и Черемушкин прошли смуту в России (я — в составе Корниловского полка, Черемушкин — в рядах армии адмирала Колчака). Фон Дитрих говорит, что воевал у Юденича, но очень сомнительно: стреляет плохо, очень не дисциплинирован и вообще, витает где-то в облаках. Авантюрист, это скорее всего. Об Иванове мало что знаю, говорит, что окончил гимназию в 1917-м, с родителями бежал в Крым, рвался в армию, но отец не отпустил. В ноябре 1920-го ушел на одном из судов в Турцию, жил в Константинополе, где потерял мать и отца (умерли, по его словам, от тифа). Проев последние деньги (продавал семейные жемчуга), смог нелегально пробраться в Болгарию, а оттуда в Прагу, где учился в одном из эмигрантских институтов. В начале 1930-х, уже в Париже, перебивался случайными заработками, но внимательно следил за жизнью соотечественников и мировыми катаклизмами. Сейчас в Испании. Хочет, опять же как сам говорит, проверить себя. Что правда, что нет — кто знает... Санчес — наш единственный испанец, доброволец, его отца — владельца большого поместья — жестоко убили еще в 1935-м, разбушевавшимся крестьянам не давали покоя его земли. Сын спасся, благодаря чистой случайности, что стало с матерью и тремя сестрами, он не знает. (Вновь вспомнил своих соседей по Орловской губернии — Букиных: крестьяне в семнадцатом подняли на вилы отца многочисленного семейства, и тоже — из-за земли. Год спустя дошли сведения, что две дочки-близняшки замерзли зимой 1918-го, сын пошел искать хлеба и пропал, а мать их сошла с ума — ничем не могла помочь своим детям.)

Заняли позицию в тридцати метрах от последнего дома. Вырыли стрелковые ячейки, земля, несмотря на продолжающийся дождь, как камень. Уже вечер. Выставил наблюдателя — Иванова, через два часа его должен сменить Санчес.

Все, иду спать.

С утра вновь дождь. Вдалеке раздается канонада, это артиллерия противника. В десять часов послал Санчеса на командный пункт, быть может, что-то раздобудет поесть. Он вернулся без еды, но вместе со Свинцовым. Тот наорал на меня за то, что я самовольничаю: "Завтрак будет вовремя".

— Во сколько?

Свинцов повернулся и зашагал в деревню, не ответив.

Дожевали последние сухари, запив их холодной водой. Санчес пообещал на обед достать что-либо более существенное ("у моих земляков"). Да, забыл упомянуть, Санчес довольно сносно объясняется по-русски. Говорит, что тяга к языкам. Врет наверно (ох уж мой пессимизм).

Завтрака так и не дождались, но обед все же получили.

Кончаю писать, красные начали обстрел из пулеметов...

Сейчас восемь вечера. Пять часов находились под свинцовым дождем, голову было трудно поднять. У нас потерь нет. Санчес, время от времени, приподнимался в своем окопчике и посылал в сторону противника отборные ругательства. Противоположная сторона отвечала пулеметными очередями. Мы не выпустили ни одной пули. Свинцов больше не появлялся. На ужин какая-то размазня из кукурузы.

Сейчас уже темно. Смотрю в небо и ловлю себя на мысли: зачем я здесь? Почему не в Париже? Когда впервые прочитал в "Последних новостях" (эмигрантское издание, выходившее в Париже; главный редактор — П. Н. Милюков — придерживался умеренно левых взглядов — В. Т.) о военных столкновениях в Испании и о позиции генерала Франко, весь встрепенулся, как после спячки — началось! То, чего мы не смогли сделать под Севастополем, быть может отсюда, из Испании, мы продолжим, и уже не одни. (Вспомнил французов, стоящих на рейде в Севастополе — сытых и наглых, беженки просили взять если не их, то детей на борт и вывести из ада, называемого Россией, а союзники лишь усмехались в ответ и делали вид, что не понимают. Быть может сейчас, после явной угрозы с Востока — из Советской России — они одумались?) Помню разговор с генералом Пеликановым (он служил швейцаром в одном из парижских ресторанов: “Уж лучше умереть с винтовкой руках, отправив на тот свет еще парочку товарищей, чем сгнить здесь, среди этих мирных ресторанных огней. Я уже стар, а ты, дорогой мой, подумай. Там, — он махнул рукой на запад, — ты был бы более полезен, чем за баранкой своего ободранного такси”). Последнюю ночь перед отъездом провел с Настей, она ласково шептала на ухо: “останься”... Нет...

Кажется, начинается. В девять утра приполз Свинцов (хотя красные не стреляли так активно, как вчера). Хорошо хоть догадался приволочь с собой несколько банок мясных консервов и три сотни патронов.

В одиннадцать часов (Свинцова уже не было) красные начали артиллерийский обстрел деревни, снаряды рвались и рядом с нами, и перелетали через наши окопчики. Я считал, дошел до пятидесяти двух, потом плюнул и старался переключиться на воспоминания о Насте. В одиннадцать тридцать раздались пулеметные очереди, еще минута, и стало видно, как от дальних оврагов движется жидкая стрелковая цепь. Противник пошел в атаку. Я отдал команду огня без моего приказа не открывать.

Красные все ближе и ближе, вот уже можно различить отдельные фигуры, противник ведет редкий винтовочный огонь. Он нам не причиняет вреда, по моему, они даже не догадываются, что мы их ждем. Еще ближе, еще... Я отдаю команду: "стрелять на поражение". Наблюдал за Дитрихом и Санчесом, они — ближе, первый бьет почти не целясь, второй тщательно выбирает цели и после каждого выстрела внимательно смотрит — попал или нет. Я берегу патроны, стреляю выборочно, но внимательно слежу за тем, насколько продвинулась цепь. Слева и справа от нас ведут стрельбу другие "отделения".

Противник огня не выдержал, отступил. На поле осталось лежать пять—шесть трупов.

Все, бою конец.

В три часа все началось вновь. Артобстрел, пулеметный дождь, новая атака (в этот раз вражескую пехоту прикрывали бронеавтомобили). Прекрасно видел, как после моего выстрела один из красных "споткнулся" и рухнул на землю. Господи! Прости, очередная смерть на моей совести.

В этот раз красные более настырны, не останавливаются, даже несмотря на усилившийся свинцовый град с нашей стороны. Дитрих, кажется, понял, что он не на прогулке, стреляет редко, тщательно прицеливаясь. Санчес спускает курок еще реже, чем раньше, но все же более результативно.

В нашу сторону бронеавтомобили не идут, они двинулись в сторону соседей. У нас нет орудий. Наши подпускают их как можно ближе и забрасывают грантами. Рискованные ребята. Не знаю, смогу ли так же.

В семнадцать часов противник вновь отступил, отстреливаясь и, видимо, посылая нам проклятья.

С восемнадцати до двадцати часов красные били по нашим позициям из пулеметов и легких орудий, но вреда нам никакого не причиняли.

Все, иду спать, за день перенервничал. Только сейчас почувствовал, насколько голоден, но сил взять котелок в руки нет.

Первым делом поел, всю ночь снилась жареная утка. Противник молчит, мы тоже. Пока небольшая передышка, хочу написать о нашей роте, одной из немногих смешанной по составу.

В роте 53 человека, 34 из них — русские, остальные — испанцы, португальцы и марокканцы (последних пять человек — разведка). Командир — штабс-капитан Владислав Свинцов, несомненно, обстрелянный "воробей" (все же боится за свою жизнь). На вооружении роты винтовки, пистолеты и три пулемета. 90% солдат и офицеров не новички в военном деле, воюют уже почти год, полтора.

Так, кончаю писать, красные, кажется, вновь зашевелились, продолжу вечером.

Десять вечера. Вторая половина дня — просто кошмарная. Атаки противника подобно волнам, накатывались одна за другой. Сегодня и на нашу долю пришлась борьба с бронеавтомобилем. Он двигался впереди пехоты, поливая наши позиции почти беспрестанно. Я пропустил бронечудовище мимо себя и бросил ему в бок свою единственную гранату, справа его угостил Санчес. Автомобиль остановился, попытался вновь сдвинуться с места, но, видимо, мотор после наших гранат поврежден и очень серьезно. Неожиданно открылись люки и из "нутра" вынырнули двое в черных комбинзонах. Мы оказались проворнее, я, почти не целясь, едва приподнявшись в окопчике, выстрелил в одного из танкистов, он скатился вниз. Второй, не ожидав подобной реакции, замешкался, пытался вытащить из кобуры свой револьвер, но тщетно. Его пристрелили Санчес и фон Дитрих. Последний — молодец. Хладнокровно щелкает затвором, зажав в зубах какую-то травинку. Совершенно спокоен.

Но даже потеря двух бронеавтомобилей (второй подбили соседи слева) не остановила противника, пехота упорно шла вперед, не жалея патронов. Мы в долгу не оставались, стреляли, как на полигоне. Летящие в нас пули просто не замечали, по ходу дела перебрасывались словами. Кровь кипела, весь дрожал от возбуждения, ну прямо, как мальчишка. Лишь на расстоянии ста пятидесяти метров противник затормозил и начал неуверенно отступать. Но только после того как наши пули уложили еще с десяток человек, красные бросились в рассыпную. В девятнадцать тридцать (если судить по моим часам) бой прекратился. Мы с 'Дитрихом подобрались к подбитому бронеавтомобилю, обшарили убитых, забрали лишь патроны, личные вещи не тронули (их заберут марокканцы, это уже известно). Поразило лицо "моего" убитого: спокойное, как-будто заснул, совсем молодой парень, лет восемнадцать. Дитрих утверждает, что убитый мной танкист не испанец, скорее всего немец. Я не спорю (вообще не проронил ни одного слова). У нас ходили слухи, что на стороне противника воюют иностранцы (в том числе и наши — русские, Иванов говорил и о советских военнослужащих, и о эмигрантах, принявших сторону красных; я в это мало верю, поверю, когда увижу хотя бы одного собственными глазами).

Неугомонный Санчес, после того как мы с Дитрихом вернулись, сам пошел к подбитой машине и даже залез вовнутрь. Добыл там две бутылки вина, корзинку винограда и банку рыбных консервов. Весьма кстати, ужин вышел на славу.

В девять часов вечера красные вновь активно обстреливали наши окопы из пулеметов, мы ждали ночной атаки, но, видимо, противник так и не рискнул пойти в бой.

Все, спать.

Утром узнал, что противник все же атаковал наши части — на флангах. Но не нашу роту, а соседей, расположившихся в двадцати километрах от нас. Атака была удачной для красных, они сломили сопротивление франкистов (оборону держали недавно мобилизованные крестьяне) и вклинились в наши ряды на два—три километра. Если не удастся их остановить и переломить ситуацию, нам грозят большие неприятности. Красные с нашей стороны не наступают, видимо, ждут известий с флангов. Оттуда доносится ружейно-пулеметная стрельба. Свинцов не появляется вот уже два дня. Мы расстреляли свой боеприпас, и если бы не трофейные патроны, отбивались бы лишь штыками и прикладами.

Приказал подсчитать патроны, по пятьдесят на винтовку, не густо. Еще две гранаты. Всего на пять—десять минут боя. Молю Бога, чтобы красные не активизировались на нашем участке. Тщетно, мои молитвы не услышаны, противник вновь атакует. Я приказал огня не открывать, пока не подойдут вплотную.

Атакуют числом не менее роты, расстояние между наступающими от трех до пяти метров. Воевать научились! Пусть подойдут поближе, ближе, еще, еще, еще...

— Огонь!

Залп из пяти винтовок был удачным: увидел, как упали в пыль четверо, пятый присел, видимо, и его зацепило.

И вновь командую:

— Огонь!

И вновь у противника потери.

Третий залп дать не успели, красные отступают. Их прикрывают два броневика, но огонь нам не опасен, пули уходят выше.

В два часа наконец-то появился Свинцов с двумя бойцами-португальцами. Они доставили обед. Наш капитан сообщил неприятные новости. Противник успешно наступает на флангах, франкисты, неся потери, отступают. Если так дело пойдет, наша рота окажется в мешке. У нас уже есть потери, двое погибших и более десятка раненых, правда — легко.

В три часа дня со стороны противника вновь раздались пулеметные очереди, Свинцов пожелал нам удачи и отправился на позиции соседей.

Теперь в атаку ринулись пять броневиков, за ними шли более сотни пехотинцев, через их голову на наши позиции летели снаряды. Ко мне подполз Черемушкин, я даже забыл о его существовании (он занимал наш крайний фланг, а Иванов — левый). Он сообщил о том, что красные проявляют удивительную активность на его участке. Орудуют лопатами, видимо, готовя позиции для артиллерийских орудий или для танков. Я постарался успокоить Черемушкина, видно было, как он взволнован.