Читаем Почему ты не пришла до войны? онлайн бесплатно

«На высоком холме, где-то там, в далекой Европе, стоял замок, в котором жила королевская семья, и об этой семье никто ничего не знал, я — единственная свидетельница их истории». Так рассказывала Елена и больше не говорила ни слова. Иногда она добавляла несколько фраз, в начале или в конце, иногда больше, иногда меньше — больше о настоящем, меньше о прошлом, будущего же не было вовсе.

Снова и снова вспоминала Елена о том замке на холме, потому что там она родилась и там ей жилось совсем иначе.

А в серых буднях, в мрачном квартале большого города, где нет ни холмов, ни замков, на пересечении улицы Победы и улицы Героизма, на втором этаже двухэтажного дома у Елены была другая жизнь.

В ее квартире с двумя спальнями было две входные двери, одна за другой: внутренняя — для знакомых, а внешняя — чтобы Елена не пугалась громкого стука, если вдруг к ней явится кто-то чужой.

К входной двери вели девятнадцать ступеней с перилами, внизу был неогражденный двор и небольшой сад с пальмой, мелкими зарослями и дикими цветами, где квартировали дворняжка, петух, исполнявший роль будильника, курица, сносившая каждое утро по яичку, не вылезавшие из мусорных ведер кошки, перелетные птицы, остановившиеся отдохнуть, и всякая другая живность.

В этой квартире, а не в замке жили остатки королевской семьи: Елена и ее дочь Элизабет.

На следующих страницах — истории, которые произошли с ними в 1960—1980-е годы. Истории о том, что было и осталось в прошлом.

Однажды, вернувшись из школы, я прямо на пороге столкнулась с нетерпеливо поджидавшей меня Еленой.

— Мы едем в Кирьят-Хаим! Кажется, у нас там есть родственники, — взволнованно проговорила она. — Единственный раз пропустила радиопередачу! К счастью, Соша слушала и все записала, вот — и имя, и адрес.

Она развернула скомканный чек из продуктового магазина, с адресом на обратной стороне.

В следующее мгновение за моими плечами оказался рюкзак с бутербродами и фруктами. Елена взяла сумку с деньгами и документами, взглянув в зеркало, поправила волосы, и мы поехали.

Дом, автобусная остановка, вокзал, автобус до Хайфы, затем другой — до Кирьят-Хаима.

Всю дорогу мы ехали молча.

— Кирьят-Хаим, — объявил водитель.

Елена схватила меня за руку. Подойдя к водителю, она показала записку с названием улицы и номером дома. Ткнув пальцем, он ответил:

— Вон там, первый дом на углу.

Пока мы шли, Елена решила прервать молчание.

— Все, как в нашем квартале, — успокаивала она себя, но выглядела по-прежнему взволнованно. — Мне нужны хоть какие-то подробности, я же не могу просто взять и постучать в дверь к незнакомым людям. Я должна знать, кто мне откроет.

Себе ли она это говорила или мне — было неясно. Мы перешли дорогу и свернули в маленький переулок, где, к Елениной радости, обнаружилась продуктовая лавка.

Купив плитку шоколада «Красная корова», Елена обратилась к продавцу, уплетающему толстый бутерброд с копченой макрелью:

— Простите, может, вы знаете моих родственников, семью Мичмахеров?

Продавец вытер рот темно-синим фартуком, который покрывал его толстый живот так, словно тот был столом, а фартук — заляпанной скатертью.

— Да, — ответил он, заглотив остаток бутерброда. — Они живут напротив. — И, стараясь показаться приветливым, добавил: — Милый человек, и в кредит покупает.

— А возвращает? — робко поинтересовалась Елена.

Продавец рассмеялся:

— Возвращает, но не сразу…

Елена побледнела.

— Ну и что, все так делают, — вступилась она за возможных родственников.

— Будьте добры, скажите, как зовут его жену и детей? Я не виделась с ними целую вечность. К тому же у меня плохая память на имена.

— Жену зовут Белла, а детей… — Он закатил глаза к потолку и, вспомнив, опустил.

— У них только мальчик лет семи-восьми. Я зову его солнышко.

— Ясно, спасибо, — сказала Елена, — шоколадка ему.

Она заплатила и направилась к выходу. В одной руке — моя ладонь, в другой — шоколадка для солнышка.

У дверей лавки Елена без промедления обратилась к первому встречному:

— Где здесь школа?

А в школе спросила:

— Где секретарша?

Секретарше она сказала:

— Здравствуйте, меня зовут Елена. Мы собираемся переехать сюда, и Элизабет, — она указала на меня, — будет ходить к вам в школу. Она ни с кем не знакома, а я знаю только семью Мичмахеров. Их сын же у вас учится? — И, не дожидаясь ответа, Елена спросила, можно ли присесть и перевести дух.

— Разумеется, — ответила секретарша.

— Извините, — продолжала Елена, — мальчик подает хороший пример? Вы должны понять меня, Элизабет — моя единственная дочь.

— Да-да, конечно. Он чудесный мальчик, очень старательный.

— Благодарю вас, — ответила Елена с облегчением.

И мы отправились дальше.

Прежде чем постучать в дверь к предполагаемым родственникам, Елена решила совершить еще одну вылазку и отправилась к соседке с первого этажа.

— Я приехала из Тель-Авива, к родственникам, — сказала Елена открывшей дверь женщине. — Но никого нет дома. Вы не подскажете, где работает муж? Мы бы сходили за ним.

Маленькая, сухонькая женщина ответила:

— В городской управе.

— Что, он чиновник? — удивилась Елена.

— Кем он работает, я не знаю.

Когда мы ушли, Елена разочарованно произнесла:

— Это недобрый знак, в нашей семье не бывало чиновников. — Я почувствовала, как ее рука задрожала.

Наконец мы подошли к заветной квартире. На двери весела табличка: «Белла и Марек Мичмахеры».

Елена постучала, дверь сразу открыли. На пороге стояла женщина с таким толстым животом, что сразу было не разобрать, то ли она беременна, то ли не в меру упитанна. Широко и добродушно улыбнувшись, она предложила нам войти. Узнав, зачем мы пришли, она сразу попросила соседку сбегать за мужем.

— Может, и у нас наконец нашлись родственники, — с надеждой сказала она.

Пришел муж и поприветствовал нас на ломаном идише с венгерским акцентом, после чего стало ясно, что никакой он нам не родственник. Несмотря на разочарование, они угостили нас яичницей, маслинами, солеными огурцами и хлебом. Накормив нас, они посоветовали съездить в Мошав, что близ Хайфы. Там живет человек с такой же фамилией, и, раз уж мы оказались поблизости, имеет смысл его разыскать.

Елена вновь воспряла духом. Ближе к вечеру мы любезно распрощались с хозяевами и направились в вышеназванный Мошав, находившийся в получасе езды.

В самом начале улицы Елена поинтересовалась, где живет этот Марек. Мужчина в синей рубашке, коротких брюках и высоких сапогах, пропахших коровьим духом, ответил:

— Это Я.

Елена представилась.

— Я что-то припоминаю, — прикрыв дрожащие веки, произнес он на чистом идише.

— Хотя что я могу вспомнить? Из Польши я уехал совсем ребенком, а мои родители не общаются со мной.

Мы сели на скамейку, он спросил:

— Почему твоя дочь такая бледная и худая? Зачем ей это национальное тряпье? И почему ты не пришла до войны?

Елена промолчала. Марек продолжил и с вдохновением начал рассказывать, что уже давно примкнул к рядам сионистов, что в совсем юном возрасте отважился пойти против родительской воли и тем самым спас себе жизнь. Елена перечислила имена погибших и с горечью, почти плача спросила:

— Может, ты что-то слышал о них? Может, знал их?

Но он упорствовал:

— Я уехал совсем ребенком. Я ничего не помню, никого не знаю.

Было заметно, что ему хочется поскорее закончить разговор и убраться восвояси. Поднявшись, он вдруг обернулся и с гордостью заявил, что его израильское имя Меир Цабар, а Марек — это просто прозвище.

— Наконец-то мы нашли что-то общее, — сказала Елена. — В иммиграционной службе в мой паспорт записали, что меня зовут Хая. — Она широко улыбнулась. — Теперь буду знать, что Елена — это просто прозвище.

Мы распрощались, после чего, крепко сжав мою руку, Елена сказала то ли ему, то ли мне, но точно самой себе:

— Он такой же Цабар, как я Хая.

Дорога домой была долгой и темной.

На следующий день Соша спросила:

— Ну как?

— Все умерли, — ответила Елена.

И больше она никогда не искала родственников.

Школьная медсестра попросила меня зайти к ней на перемене и протянула запечатанный конверт.

— Сегодня же передай это маме, — велела она.

Открыв конверт, Елена зачитала письмо вслух:

— «Дорогая Елена, пожалуйста, приходите завтра утром в девять часов, мне нужно с Вами поговорить. Я хочу помочь Вам и Элизабет».

— Как мило, что она хочет нам помочь, — скривив лицо, произнесла Елена, и на следующий день отправилась в школу.

Сестра Кармела Гамзо была очень красивой женщиной. Она всегда носила зеленое платье и, как все школьные медсестры, белый халат, но у сестры Кармелы белый цвет казался белее, зеленый — зеленее, ее вещи были лучше выглажены и накрахмалены. Лицо у Кармелы Гамзо было вытянутое, смуглое, а из ее лебединой шеи струился низкий, теплый голос. Говорила она медленно, непрерывно вынуждая Елену повторять:

— Хорошо, я поняла, и что дальше?

В своем черепашьем темпе сестра Кармела поведала о том, что недавно повысила свою квалификацию и стала психологом. Елене следует знать, что по таким вопросам, как отношения детей и родителей, окружающая среда и ее влияние на душевное здоровье, наука сегодня шагнула далеко вперед. Вы, Елена, и ваша дочь, Элизабет остались одни на белом свете. Поэтому Елена обязана — это сестра Кармела усвоила, повышая квалификацию, — задуматься, что Элизабет нуждается в окружении, которое помогло бы ей выработать модель для подражания, проецирования и самоидентификации.

— Такое окружение совершенно необходимо для здоровья развивающейся души, — заключила она.

Выслушав эти научные термины, Елена нетерпеливо ответила:

— Я поняла, все будет в порядке.

Вопрос человеческого окружения она решила за одну неделю. Ради этого Елена завела собаку, петуха, кошку и попугая и нарекла их всех «Терапевтическим зоопарком Кармелы Гамзо».

Удивленным соседям Елена объяснила:

— Это для Элизабет, а то ей одиноко.

Затем уточнила, что действует соответственно «медицинско-педагогической рекомендации для достижения самоидентификации, проецирования и подражания», и, смеясь, добавила:

— Не удивляйтесь, если на следующей неделе Элизабет залает или закукарекает.

Кармела Гамзо осталась недовольна. Она еще раз попросила меня зайти на перемене и передала новое письмо для Елены. Когда Елена явилась на встречу, сестра Кармела осторожно заговорила, что, мол, направление выбрано верно — прекрасно, что у Элизабет появились животные.

— Но это не все, этого недостаточно. Элизабет нужна семья, люди, вы понимаете? — с чувством вопрошала она.

— Да, — ответила Елена, пообещав медсестре и прежде всего самой себе, что причин для дальнейших разговоров не появится.

Две недели спустя она заявила:

— Слушай, с завтрашнего дня с нами будет жить незнакомый дядя из Беэр-Шевы, который пять дней в неделю работает в Тель-Авиве. Он будет снимать у нас комнату. Это полезно для твоего развития ты поймешь, каково это, жить с другими людьми. Надеюсь, тогда Гамзо больше не станет меня вызывать.

И с воодушевлением добавила:

— Есть и другие преимущества: каждый, кто придет к нам, увидит, что в доме есть мужчина. Если что, говори, он — твой папа, а я, если что, буду говорить, он — мой муж. И больше никто не станет задавать вопросов. И еще одно преимущество, — облегченно произнесла она, — мы получим деньги. По договору он заплатит за год вперед. Единственная неприятность: нам придется отдать ему гостиную. Но и это не страшно: он рано уходит, поздно приходит и по выходным его тоже не будет.

На следующий день к нам явился мужчина с увесистым чемоданом. Улыбка у него была нервная, седые волосы взлохмачены, лицо странно кривилось. Новый жилец почти непрерывно щурил глаза и шамкал ртом, но вовсе не потому, что хотел что-то сказать. Большую часть времени он молчал.

С тех пор как в нашей квартире поселился мужчина, повсюду появились признаки новой жизни: три зубных щетки в ванной, мужская одежда на балконной веревке, большая мужская обувь в прихожей.

По утрам новый жилец страшно нам мешал. Рано-рано, еще до петухов, он брился одной из тех бесподобных электробритв, которые тогда только-только появились в Израиле. От дикого жужжания бросало в пот, звук был такой, как при царапанье ногтем по грифельной доске. Каждое божье утро Елена вскакивала с постели и, мечась по квартире, желала сестре Кармеле просыпаться не под звон будильника, а под жужжание бритвы господина из Беэр-Шевы.

Но пребывание этого господина многое и облегчало. Соседи перестали спрашивать:

— Елена, почему ты не выходишь замуж?

И никто не кричал мне вслед:

— Твой отец мертв!

Сестра Гамзо больше не вызывала Елену на разговор, а наш счет в банке вырос.

Каждое утро наш гость уходил и каждый вечер возвращался.

Как-то раз, когда он шел домой, один мальчишка сказал ему:

— Здравствуйте, ваша дочка пошла к Рине.

— Это ты мне?

— Ну да, вы же папа Элизабет? Она у Рины.

Гость из Беэр-Шевы ответил:

— Я — папа Михаля.

Войдя в квартиру, он, как всегда, не проронил ни слова, но на этот раз его лицо кривилось сильнее обычного.

Несколько недель спустя, когда наш жилец возвращался с работы, ему повстречалась соседка Итта.

— Добрый вечер, — сказала она. — Минуту назад я видела вашу жену в продуктовой лавке. Она накупила к ужину столько вкусностей! Приятного аппетита и до свидания!

Итте он ничего не ответил. Прошел в свою комнату, громко ворча себе под нос:

— Они повесили мне на шею дочь, жену, животных — не квартал, а дурдом какой-то!

Громко вскрикнув, он прогнал петуха, который лишь одним глазком хотел заглянуть в комнату:

— Пошел вон! Прочь отсюда!

Потом отправился на кухню к Елене, которая только вернулась из лавки, и спросил:

— Почему у вас так много животных?

— По той же причине, по какой и вы здесь находитесь, — ответила Елена, — из-за сестры Кармелы.

Заметив его удивление, Елена испугалась и добавила, что просто людям она предпочитает животных.

— А зачем курицы?

— Для яиц.

С этого дня жилец стал еще молчаливее. Из его комнаты доносилось лишь жужжание электробритвы.

Господин из Беэр-Шевы продержался еще несколько недель; он был вынужден взять себя в руки и молча выслушивать болтовню соседей о том, что те высоко оценили его готовность жить с Еленой и растить Элизабет как собственную дочь. В один прекрасный день он собрал чемодан и съехал, никого не предупредив. По дороге жилец заявил соседке Итте, что теперь готов каждый день мотаться из Беэр-Шевы в Тель-Авив — особенно после того, как пожил несколько месяцев с женой, дочерью и кукарекой. Вскоре выяснилось, что господин забыл свою электробритву. Елена написала, чтобы он приехал и забрал машинку. Однако он так и не ответил и больше не появлялся.

Соседи забыли про историю с жильцом из Беэр-Шевы, для них Елена снова превратилась во вдову, а Элизабет — в сироту. Но каждый раз, когда в дом приходил кто-нибудь чужой — мастеровой, почтальон или другой незнакомец, Елена клала электробритву на видное место, чтобы люди не думали, будто в квартире живут только вдова с сиротой.