Читаем Алмазная пыль (ЛП) онлайн бесплатно
Двое топтались на тротуаре возле фургона, напоминающего распахнутыми дверцами пасть кита, и запихивали внутрь отчаянно сопротивляющегося третьего.
Много лет прошло с тех пор; всё развеялось и улетучилось, но до сих пор я чувствую запах кислого от страха пота, вижу перед собой его глаза, теряющие ясность, слышу смех тех двоих, что волокли его и пытались впихнуть в большую машину.
Своими зелеными халатами и шапочками те двое походили на членов какого-то тайного братства. Действия их были на удивление размеренными и слаженными — похоже было, что выполняли они эту процедуру несчетное число раз, и каждое движение трепыхающегося пленника было известно им заранее. А тот — несмотря на свою худобу, бледность и несчастный вид — сопротивлялся и старался вырваться. Эти громилы всё пытались натянуть на него смирительную рубашку и связать рукава за спиной, зная, что только так смогут подавить его сопротивление. Но он не сдавался. Изо всех сил держался за ворота, потом хватался за ветки жимолости, упирался ногами в раскаленный асфальт, а когда тем двоим удалось доволочь его до машины, он изловчился уцепиться за дверцу и громко запел:
Якоб пел, а сбежавшаяся со всей улицы Ахад а-Ам публика стояла у забора нашего дома и восторженно аплодировала. Как знаменитый артист, закончивший представление, оглядывал он приветствовавших его зрителей. Я знала, кого он высматривает в жаждущей зрелищ толпе, получающей сейчас дневную порцию своего законного удовольствия. Он искал моего дедушку.
— Дедушка Макс уехал, — закричала я громко, как только могла. — Макс у-е-хал, ты помнишь? Он уехал на Мертвое море… Его здесь нет!
Он поводил взглядом по толпе, словно ища, откуда голос, а потом выпрямился, поднял руки и быстро-быстро замахал ими, как большая птица, собирающаяся взлететь.
Двое зеленых, воспользовавшись моментом, вновь накинулись на него. Он не растерялся и с такой силой оттолкнул здоровенных санитаров, что они стукнулись о дверцу машины.
— Видали? Он силен, как бык, — сказал кто-то возле меня.
— Будет лучше, если его заберут. Там умеют справляться с такими
Я хотела сказать, что они ничего не понимают, что Якоб Роткопф — золото, что он из моей семьи, что мой дедушка присматривает за ним…
— Вот вернется дедушка — он вам всем покажет! — заорала я.
Он меня не видел. Я протискивалась сквозь толпу, пытаясь приблизиться. Я должна была ему напомнить, что дедушки здесь нет, сказать, что он никогда не позволил бы его забрать. Я хотела объяснить ему, что он не виноват, что это всё из-за меня. Что мама видела нас и рассердилась. Поэтому она их и вызвала. Всё из-за меня…
Он замер, и, как мне показалось, что-то сказал, но я его не слышала. Я слышала только толстую портниху Шрагу — я стояла между ней и Абрамом, помощником Шулема из магазина:
— Позор! — кричала Шрага. — Разве можно так поступать с человеком!
Санитары с удвоенной силой набросились на свою жертву и втиснули голову несчастного Якоба в широкую прорезь рубахи.
— Не бой-ся! — закричала я.
Абрам задвинул меня назад и сказал, что детям не следует на такое смотреть.
Якоб выпрямился, недоуменно натянул рубаху, в которую угодил, как в силок, и растянул полы, рассматривая их с таким видом, будто только сейчас обнаружил, что кто-то испортил его лучший костюм. Затем стал размахивать длинными рукавами, пытаясь помешать зеленым их связать, но уж теперь-то двум здоровякам удалось таки его скрутить, связать за спиной рукава и силой запихнуть в чрево машины.
— Зачем же силой? Постыдились бы! — закричал почтальон Шломи, бледный человек с рябой кожей.
— Евреи,
— Я расскажу дедушке! — закричала я изо всех сил. — Не бойся, Якоб…
— Так вот ты где! Чего ты орешь? — Мама больно ткнула меня острым локтем и крепко схватила за плечи. Я попыталась вырваться из ее сильных рук. Рядом с ней стояла тетя Рут с гладко зачесанными волосами, стянутыми черной сеткой. Мне всегда казалось, что у нее там гнездятся страшные тараканы.
— Постарайся утихомирить девчонку, — сказала Рут, издав сухой высокий смешок.
Я пнула ее изо всей силы.
— Что ты вытворяешь, мерзавка, — вскрикнула тетя.
— Так тебе и надо, — заорала я. — И тебе тоже! — закричала я на маму, пытаясь лягнуть и ее. — Ты не должна была им звонить, он мне ничего не сделал… Ничего… Мы просто танцевали там, мы ничего не делали! Он только учил меня свистеть и рассказывал о том, что было там… Это лучший дедушкин друг, он не из тех, кого просто так выгоняют.
— Он именно из тех, кого выгоняют, — проворчала тетя.
Мама держала меня, не ослабляя хватку:
— Он — сумасшедший, который водит девочек в свой подвал, — отрезала она. — Он ненормальный!
— Он только играет с нами и не делает ничего плохого. Я говорила тебе — он играет со мной и Лиором, как играл со своим младшим братом Борисом. Он учит нас петь по-немецки смешные песенки и пересказывает всю книгу «Бытие» задом наперед. Зачем ты им позвонила? Вот вернется дедушка — он тебе покажет…
— Как ты разговариваешь с матерью? Сколько раз я говорила тебе, чтобы ты не ходила в его подвал… — Она окинула взглядом небольшую толпу, собравшуюся теперь вокруг нас. — Мне неизвестно, что он делает с девочкой, — сказала она извиняющимся тоном. — Те, кто прибыли оттуда способны на всё, он немного
— Знаешь, что дедушка с тобой сделает? Я ему расскажу про тебя, и он…
Мама размахнулась большой пластиковой сумкой и хлестнула ею меня по лицу. Ручка попала мне в глаз. Я заревела. Мама испуганно прижала меня к себе. От нее пахло скипидаром и краской.
— Они отвезут его в подходящее для таких как он место, — тихо сказала она. — Я сделала это ради тебя, если бы я его не поймала, он мог бы сделать с тобой невесть что… Об этом даже говорить нельзя…
— Ты не понимаешь! — плакала я. — Это из-за того, что Проклятыйгитлер отнял у него всю семью и отправил его в концлагерь, поэтому он такой.
— Ну, хватит! Что ты плачешь, как маленькая? — Она никак не хотела меня понять. — Не будь глупой! На новом месте им займутся. Ему будет там лучше… И дедушка сможет его навещать.
Я знала, что она говорит чепуху. Что она поступила ужасно. Он нам с Лиором всё-всё рассказал! Про свою маму, красивую и белолицую, как принцесса, про своего брата, который так красиво играл, что звезды собирались над их домом послушать музыку, и про людей в черных сапогах и с красными повязками на рукаве, которые велели ему идти на вокзал. Он думал, что это просто какие-то учения, а вернулся домой через четыре года, постаревшим лет на сто, и обнаружил, что в его доме живут чужие.
Я хотела ей рассказать, но у меня вдруг перехватило дыхание. Живот пронзило острой болью. Мама трясла меня, хлопала по спине:
— Хватит, успокойся, дыши спокойно. Нельзя же так! Ты же знаешь, что тебе нельзя так задерживать дыхание. Перестань! Вы мне еще спасибо скажете, что я ему помогла, — она обняла меня и сунула мне в руку зеленый футляр с флейтой, похожий на длинную колбасу. — Иди скорее! Урок уже начался.
Я не пошла на урок флейты. Дождалась, пока она скроется в дверях дома, и спустилась в его подвал.
В подвале пахло чем-то сладким, как будто там праздновали день рождения, и все пакеты с сюрпризами, приготовленные для детей, остались там — открытые и пахучие. Старая одежда, привезенная им оттуда, которую он бережно хранил в чемоданчике, была разбросана по полу. Я подняла его старую мандолину. Две струны были оборваны. Маленькие деревянные игрушки, сделанные его ловкими руками, были рассыпаны по большой деревянной кровати, которую дедушка купил ему, когда он у нас появился.
«Когда дедушка Макс приедет с Мертвого моря, он постарается вернуть Якоба сюда», — подумала я, перебирая струны черного инструмента. Дедушка уложит Якоба на кровать, как ребенка, обнимет его и скажет: «
— Что ты тут делаешь? — спросила мама.
— Ничего.
— Почему ты не на уроке?
— Не было урока.
— Тебе здесь не место! Иди наверх и займись уроками. А если ничего не задано, почитай книжку, как воспитанная девочка.
Я медленно побрела к выходу. Остановилась в дверях и посмотрела на них. Усевшись на диван, они рылись в его вещах, в тяжелых книгах, в рисунках его брата, который сейчас — ангел.
Тетя Рут подняла глаза и зло уставилась на меня. Она поднялась, чтобы догнать меня и схватить, но мама ее остановила.
— Не трогай ее, — сказала она. — Я с ней потом сама разберусь.
Убегая оттуда со всех ног, я знала, что до приезда дедушки у меня будет еще много времени, чтобы положить на место все вещи Якоба — лучшего дедушкиного друга.
Как меч самурая, рассек телефонный звонок ночную тишину, обрубив ласково опутавшую меня паутину сна.
Какое-то мгновение я не понимала, сон это или явь. Звонок не прекращался. «Тррррр…» — настойчиво пилил он тьму. Спящий рядом со мной мужчина лежал на спине, спокойно дыша, как свойственно мужчинам после бурной ночи любви.
«Габи», — мысленно сказала я себе.
«Что?»
Не отвечать. Зачем отвечать? Это только неприятности. Никто не станет звонить в такое время, чтобы сообщить тебе, что ты выиграла кругосветное путешествие или принята на роль немой певицы в сериале. Пусть подождут! Известия, приходящие ночью, — как черти, являющиеся из тьмы. Лучше отложить сражение с ними до дневного света.
Я с головой укрылась одеялом. Не слышать, не отвечать, не быть. Но любопытство разбирало. Может, это папа или дедушка Макс, может быть, опять случилось что-то ужасное. Я, как слепая, пошарила в поисках выключателя. Где я, черт побери? Это не моя комната!
Постепенно сознание прояснилось. Я в доме у папы, который опять уехал в свой «Париж». Я обещала ему присматривать за домом, поливать львиный зев, вынимать почту и выгуливать старушку Бой. Моя рука нащупала груду книг, затычки для ушей, серьги, стакан с водой и пепельницу, которая свалилась со стола в эту напряженную ночь, разметав свое серое содержимое во все стороны. Вот где ты прячешься, маленький невидимка… Щелчок выключателя — и комнату залил мягкий свет. Часы возле кровати показывали три часа и десять минут. Три часа ночи! Три!
В моем расписании такого времени нет!
На подушке покоилась красивая голова. Некто Арик — кибуцник из Маор-Даром, неплохой партнер для секса. Я подобрала его в кафе «У Брахи» в Яффо, в переулке за театром «Гешер».
Телефон не умолкал. Еще один звонок, и он утихнет, надеялась я, но он не переставал. Как голодный младенец, который не желает умолкнуть, не получив бутылочку с молоком или кончик соска.
И вдруг — тишина. Безмолвие завладело комнатой в один миг. «Вот и хорошо», — подумала я, и меня сразу же стали мучить дурные мысли. Может быть, кто-то в беде. В нашей семье всегда кто-нибудь в чем-нибудь нуждается. У папы неприятности, дедушка Макс забыл, как отключить сигнализацию, Мориц, жуткий пес, загрыз кого-то из соседей, Газета сжег свой домишко, тетя Рут беременна — что-нибудь наверняка произошло.
«Ерунда, всё в порядке, — попыталась я себя успокоить. — Ошиблись номером. Я сама взгромоздила целую башню беспокойства».
Слева от меня красавец Арик коротко всхрапнул, поворочался, сбрасывая одеяло, и свободно раскинул ноги. А вдруг это звонит брошенная им жена или любовница? Отчаявшаяся женщина выследила нас, сумела раздобыть номер телефона и решила выяснить отношения с Ариком именно сейчас? Но ведь до того, как мы перешли к практическим действиям, он рассказал мне, что он убежденный холостяк. Впрочем, кто знает — не ждут ли его где-нибудь четверо сопливых детишек, которые ищут пропавшего отца, забывающего посылать алименты.
Я собрала с пола окурки, укрыла Арика, потушила лампу и закуталась в одеяло. Поискала в подушке углубление, в котором прячутся сны. Мысли не покидали меня.
Если бы мой брат Лиор был здесь, он бы посмеялся: «Брось! Забудь про звонок. Это приказ! Помни, что плохие вести — как вши, от них надо держаться подальше. Стоит им найти хозяина — не отстанут. Только размножатся».
Как весть о твоей смерти. Будто бы можно было от нее убежать. Будто, если бы посланцы судьбы — двое смущенных солдат — не нашли бы нас и не сообщили бы нам, запинаясь, это известие, твое тело не было бы разорвано, и душа не покинула бы его.
От этой вести нельзя было убежать. Она немного задержалась в пути, но, в конце концов, добралась до нас, когда ты уже четыре или пять часов был мертв.
В тот далекий четверг в семь часов и семь минут, в тот самый миг, когда тебя разметало во все стороны силой взрыва, я читала «Трое в лодке». Эту книгу рекомендовал мне ты. Ты посоветовал перечитать ее в подробно комментированном издании, не пропуская ни одного комментария или дополнения. Я вижу себя, сидящей на твоем деревянном белом стуле с ногами на зеленой подушке, хранящей твой запах. Меня пьянит путешествие этих троих с собакой по английским каналам, и мне не приходит в голову, что в эту самую минуту закончилось твое путешествие по жизни.
Мама и папа — тогда еще мама и папа, объединенные в одно, как и положено родителям — ушли в оперу. В театре давали «Бориса Годунова», и папа весь день волновался. Он и она любили оперы, хотя и знали, что они всегда плохо кончаются, и герои всегда умирают. Они ушли из дому нарядные и веселые, пообещав принести мне подарок из музыкального магазина при театре, и не знали, что это в последний раз они будут так сидеть — мамапапа — ее кудрявая голова рядом с его головой, ее рука в его руке. Он, закрыв глаза от удовольствия, напевает арии героя и героини. Она мысленно планирует новую выставку или думает о художественной ярмарке, где сможет представить свои расписанные шелка.
Откуда им было знать?..
…А когда опера закончилась, они, довольные, вышли из театра, сели в машину и поехали домой.
Я снова и снова мысленно рисую эту картину. Мама и папа выходят из машины, стоя на пороге, роются в карманах или сумке в поисках ключа, может быть, спорят о дирижере или о декорациях — и не представляют себе, что ждет их через пару минут. И всё это время солдаты сидят в армейской машине и смотрят на них. Ждут, чтобы они вошли в дом.
Я услышала, как открылась входная дверь и через минуту — крик. Я вышла из комнаты. Стояла на лестнице и смотрела на них. Он поддерживал ее, обнимая ее так, будто боялся, что если уберет руку, она исчезнет. Она не плакала, только повторяла: «Злая земля, злая и мстительная земля, земля без любви, это злая земля…»
