Читаем Возникновение и развитие научного факта онлайн бесплатно

Составление, перевод с немецкого, английского и польского языков, предисловие В. Н. Поруса.

Имя замечательного польского ученого-гуманиста, врача-микробиолога и философа Людвика Флека (1896–1961) все еще недостаточно известно. Спустя несколько месяцев после его смерти, в 1962 г., в Чикаго вышла в свет наделавшая много шума в среде философов и методологов науки книга Томаса Куна «Структура научных революций». Переведенная на множество языков, в том числе на русский (1975, 1979 гг.), она принесла международную известность автору, чья концепция скачкообразных, «катастрофических» изменений в науке и научном знании оказалась в центре наимоднейших дискуссий 60–70 гг. В предисловии к этой книге Т. Кун сослался на мало кому знакомого польского ученого Л. Флека, наряду с блестящими именами А. Койре, Э. Мейерсона, Ж. Пиаже, Е. Мецгер и др., как на теоретические источники собственных воззрений о природе научного познания и роли истории науки в формировании эпистемологических моделей[1]. Так внимание специалистов было вновь обращено к человеку, судьба которого, равно как и судьба его трудов, — один из поучительнейших примеров нелегкой судьбы науки и философии в культуре нашего наконец-то уходящего в историю века.

Коротко о жизненном пути Л. Флека. Он родился 11 июля 1896 г. во Львове в культурной ориентированной на европейские стандарты образованности польско-еврейской семье. Гимназия, медицинский факультет университета им Яна Казимира, практика в ряде медицинских учреждений Пшемысля и Львова, затем — после конфликта с городскими властями, замешанными в антисемитских выходках, — уход из официальных медицинских учреждений. Некоторое время Флек работал в открытой им частной бактериологической лаборатории. После присоединения Западной Украины к СССР Флек работал в мединституте и заведовал городской санитарно-бактериологической лабораторией. В июне 1941 г. Львов был оккупирован немецкими войсками; Флек с женой и сыном оказался в еврейском гетто. Здесь он работал, продолжая исследования, начатые им до войны: разработку методов получения противотифозных вакцин в массовых количествах с использованием доступных материалов и простейшего оборудования. Далеко продвинувшись в этой области, Флек был одним из крупнейших европейских специалистов. Зная об этом и рассчитывая использовать уникальные знания и способности ученого, гитлеровцы в декабре 1942 г. арестовали Флека и вывезли его вместе с семьей. В январе 1943 г. он попадает в Освенцим, где его вынуждают работать в серологической лаборатории над методами диагностирования тифа, сифилиса и других эпидемических заболеваний. Жена и единственный сын Флека из Освенцима вскоре были переправлены в другие концлагеря, где находились до конца войны. Флек понимал, что жизнь его семьи зависит от его согласия работать на Третий рейх; выбора не было.

Лаборатория, в которой работал Флек, располагалась в блоке № 10 — зловещем здании, где проводились «опыты» по стерилизации над заключенными. Вскоре эсэсовцы создали в Бухенвальде лабораторию, в которой должны были разрабатываться методы массового производства противотифозной вакцины. В декабре 1943 г. туда был доставлен Л. Флек.

В блоке № 50, где проводились эксперименты (материал для них поставлялся из блока № 46, в котором узников заражали тифом, чтобы из их мочи и крови готовить препараты для исследований), заключенные врачи и другие участники «мыслительного коллектива», по терминологии Л. Флека, находились в условиях относительной свободы, максимальной в Бухенвальде: гитлеровцы избегали появляться в тифозном корпусе. Может быть, это в немалой степени спасало жизнь Флеку и его коллегам. Именно об этом периоде идет речь в статье «Проблемы науковедения», помещенной в этом издании.

В Бухенвальде, где люди использовались как «экспериментальный материал» наряду с крысами и кроликами, заключенный-врач размышлял не только о медицинских и бактериологических проблемах, но и о философском содержании научного поиска. Жизнь науки в концентрационном лагере давала возможность наблюдать и участвовать в уникальном «методологическом эксперименте»: ученый использовал и эту возможность, чтобы найти подтверждение своим гипотезам., высказанным еще в начале 30-х годов, о том, как коллективный характер научного исследования влияет на содержание идей и теорий, как это меняет «классические» представления об истине и заблуждении[2].

Отрезанный от научного мира научный коллектив разработал метод изготовления вакцин, который оказался неэффективным из-за ложной интерпретации наблюдений. Узнав об этом, группа решила продолжать работу (уже как форму саботажа). Сложная и смертельная игра продолжалась до марта 1945 г. Немецкие специалисты из «Института гигиены» Waffen-SS так и не успели раскрыть заговор ученых[3].

В конце марта, когда стало ясно, что американские войска вот-вот войдут в Бухенвальд, нацисты стали заметать следы своих преступлений. Спасаясь от «эвакуации», а скорее всего от немедленной гибели, Флек бежал из блока № 50 и вместе с несколькими другими политзаключенными и евреями скрылся в подполье. 11 апреля Бухенвальд был освобожден. Чудом уцелевший ученый попал в госпиталь, а затем, в июле 1945 г., возвратился в Польшу.

После войны Флек руководил кафедрой медицинской микробиологии Люблинского университета им. Марии Склодовской-Кюри. С 1950 г. он ординарный профессор этого университета; с 1952 г. работает в Институте матери и ребенка Варшавского университета, в 1954 г. избирается членом-корреспондентом, а вскоре академиком и членом Президиума Польской академии наук. В конце 1957 г. Л. Флек уехал из Польши в Израиль, где после войны оказался его сын. Там он принял предложение возглавить кафедру экспериментальной патологии в Институте биологических исследований. В последние годы жизни он работал над проблемами иммунитета и продолжал исследования открытого им явления лейкергии, а также готовил курс лекций по философии науки для Еврейского университета в Иерусалиме. Лекции не состоялись, жизнь подошла к концу. Умер Флек 5 июня 1961 г.

Как философ, Флек не был достаточно известен и при жизни. Его статус в науке определялся достижениями в микробиологии. Ему принадлежит свыше 130 научных работ (на русском, польском, иврите, немецком, английском и французском языках) в этой области. Он был членом многих международных научных сообществ, в том числе Нью-йоркской Академии наук, Международного Гематологического Общества, Международного Микробиологического Общества. Его работы по серологии, иммунологии, проблемам вакцинации и серологической диагностики высоко оценивались в мировой науке. Эпистемологические же исследования, опубликованные в 30–40 гг. в малоизвестных польских журналах, и даже его монография впервые напечатанная на немецком языке в Швейцарии, книга, которую сейчас ставят в ряд основополагающих трудов по современной социологии науки и социальной эпистемологии, остались почти незамеченными в мировой философской литературе.

«Время, как мы теперь видим, перевернуло соотношение этих ценностей, — пишет З. Цацковский, под редакцией которого в 1986 г. в Польше был издан сборник избранных философских работ Л. Флека. — Специально-научное наследие Флека постепенно растворилось в современном микробиологическом знании, утратив свою уникальность, а мало-помалу и свое значение, и потому стало забываться. Напротив, философское наследие его вышло из забвения и приобретает все большее значение и признание»[4].

Чем объясняется эта метаморфоза? Не будучи специалистом, я не могу судить о судьбе микробиологических исследований Флека. Но драматическая судьба его философских работ вполне объяснима. Сюжет этой драмы обусловлен борьбой эпистемологических концепций в философии науки середины нашего века. Сформировавшееся в начале 30-х годов движение, отождествившее философию науки с логическим анализом языка научных теорий, тон в котором задавали участники Венского кружка и Львовско-Варшавской школы, скоро стало господствующим и оттеснило соперничавшие с ним направления; был период, когда сам термин «философия науки» понимали как синоним комплекса идей этого направления. В конце 50-х годов многочисленные противоречия, к которым приводили попытки применения постулатов этого направления к проблемам обоснования научного знания, а в еще большей степени — к проблемам рациональной «реконструкции» истории науки, наряду с другими причинами привели к уходу логико-аналитической парадигмы с авансцены философских дискуссий. На ее место пришли школы и доктрины, усвоившие некоторые уроки аналитизма, но в то же время развившие его критику в опоре на идеи, которые некогда были отброшены как несовместимые с рациональной философией науки, а теперь вышли на первый план.

Из таких идей, в первую очередь, следует назвать нерасторжимое единство когнитивного и социального аспектов науки, научного познания. Эта идея с порога отвергалась теми, кто считал сферой рационального анализа науки только так называемый «контекст обоснования» (Г. Райхенбах), т. е. логический анализ структуры научного знания; конечной целью такого анализа должна была стать строгая демаркация между наукой и не-наукой, в первую очередь метафизикой. Из этой концепции вытекало и отношение к процессу развития научного знания. Рациональная модель такого развития, какие бы методологические предпосылки в нее ни закладывались, будь то индуктивизм или гипотетический дедуктивизм, была по существу кумулятивистской: знание развивается накапливая максимально обоснованные эмпирически и отбрасывая опять-таки эмпирически опровергнутые положения. Правда, К. Поппер подверг критике индуктивистский кумулятивизм («Логика исследования» К. Поппера вышла в свет почти одновременно с монографией Л. Флека, но в отличие от последней сразу же вошла в обиход современной философии науки; Поппер был намного ближе к «эпицентру» философской и научной европейской мысли, чем львовский врач-бактериолог). Но и Поппер разделял идею демаркации, хотя и подходил к этой проблеме иначе, чем философы Венского кружка.

«Демаркационисты» сравнивали эпистемологию с логическим анализом «контекста обоснования». «Контекст открытия», т. е. изучение всей совокупности социальных и психологических факторов возникновения и развития научных идей и теорий, из этой сферы исключался. Тем более из нее исключалось все, что так или иначе определяло характер научных процессов, но не укладывалось в рамки логиконормативной методологии: идеологические, политические, экономические, социально-психологические и прочие факторы, «внешние» по отношению к рациональной (по определению) науке и потому представляющие интерес для различных специальных дисциплин (социологии, психологии и пр.), но не для эпистемологии.

Альтернативой такого подхода и была концепция культурно-исторической детерминации научного знания, одним из активных сторонников которой в 30-е годы выступил Л. Флек.

Было бы неправильно помещать идеи Флека в русло «социологии познания» или «социологии науки» в том узком смысле, когда культурно-историческая детерминация понималась исключительно «внешним» для когнитивного содержания науки образом. Флек был скорее близок к некоторым принципиальным мыслям К. Мангейма и Э. Дюркгейма, а до известной степени — и М. Вебера, к установлению важных зависимостей между социальными условиями возникновения и развития знания и содержанием самого знания, закономерностями его функционирования и изменения. Практическая реализация этих тенденций — задача, которую взял на себя Флек, — требовала искусного маневрирования между крайностями вульгарного социологизма, с одной стороны, и интерналистского «имманентизма», исходившего из прямолинейной идеи самодетерминации научного знания — с другой.

Вот как он понимает задачу эпистемологического исследования: «Зависимость содержания науки от эпохи и среды, тем более очевидная, чем более длительный период развития науки мы рассматриваем и чем резче заявляют о себе социально-политические условия нашего бурного времени, должна получить гносеологический смысл (курсив мой. — В. П.). Отбросив скептицизм, мы должны понять эту зависимость в ее эвристической значимости…» (наст, изд., с. 169). Речь идет о гносёологической программе, к не о возможности или необходимости социологических исследований процесса научного познания, важных самих по себе, но не имеющих собственно гносеологической значимости. И Флек хорошо ощущал опасность. кроющуюся в поверхностном истолковании этой программы, опасность скептицизма и релятивизма, идущую, как думал Флек, от вульгарного социологизма.