Читаем Когда мы жили на 43-м пикете онлайн бесплатно

Когда мы жили на «43 пикете», я с детства пыталась выяснить, что значит «пикет» и почему 43-й. Никто не мог мне этого объяснить и вот теперь, я попробовала сама найти более-менее разумное объяснение.

Пикет – точка разметки расстояний на железнодорожных линиях на местности с шагом в 100 м. Когда-то в городе Юрге, через весь город проходила железнодорожная ветка. Начиналась она на кирпичном заводе, шла по всей улице Московской, потом по переулку Литерному и заканчивалась на первом участке. Вот видимо где-то на этой линии, была точка разметки ПК-43 и в районе этого столбика началась застройка частного сектора, наречённого в народе как «43 пикет». Но это моё личное предположение. Был ещё «27 пикет» вдоль ж/д, где-то в районе Старой Юрги. В городе много мест со странными названиями: «40 домиков», Бурлачиха, первый участок, второй и пятый, но никогда не было третьего и четвёртого. Или были?..

В крутых берегах речки Бурлачихи жили немцы в землянках. Там же, только чуть выше, было у них кладбище. Теперь там немецкий мемориал и садовые участки. Берега уже не такие крутые и речка уже не речка, а ручей. И только весной шумно бурлит оправдывая своё название. Первый участок, это теперь промзона, а когда-то было много жилых улиц, клуб, баня и школа № 6. Центр города называли «2-й участок». Помню бараки, в которых жили люди и располагались разные учреждения. За баней, по Леонова-3 стоял барак, в котором была стоматология. Мне там впервые удалили зуб…

Железнодорожная линия, проходившая по улице Московской, просуществовала до 1964 года, а «43 пикет» стоит и поныне. Для всех кто родился и жил на «43 пикете», это точка разметки всей нашей жизни. Наше детство, наши родители, наша малая Родина. Однажды, наш одноклассник, с гордостью произнёс: «Мы – сороктретьевские!»

Начала писать и вдруг поняла, что я не знаю о своих предках почти ничего и спросить уже не у кого, а ведь мне бабушка так много рассказывала. Я была уверена, что знаю, если не всё, то очень многое. Теперь понимаю, информации было чуть, а были в бабушкиных рассказах эмоции о пережитом.

Наш дед Ракузо Винидикт Яковлевич, родом из Белоруссии, Могилёвская область, Быховский район. Совсем неожиданно оказалось, никакой он не Ракузо, а Николайчик. Это мне рассказали родственники нашего деда, которых я случайно отыскала в соцсетях. Вот уж никак не ожидала обнаружить скелет в шкафу. Оказывается, во времена репрессий, на семью Николайчик пришла бумага о неблагонадёжности. Сменив фамилию Николайчик на Ракузо, вся дедушкина семья подалась в бега из Белоруссии в далёкую Сибирь. В надежде, что тут их не найдут и дальше Сибири не сошлют. Какие ещё семейные тайны унесли с собой в могилу наши предки? Про своего первого мужа, бабушка говорила, что он пропал в гражданскую. Ни имени, ни фамилии. Никаких подробностей. Пропал, как и не было…

Беглого белоруса привёл бабушке её отец, Гордеев Михаил Дементьевич, наш прадед. Это уже в Сибири было. Хранила бабушка фотографии в старинных рамках. На одной из них, совсем ещё молодая бабушка с маленькой дочкой Ниной на руках. На бабушке кофта в оборочках со множеством маленьких пуговичек. На маленькой Нине шнурованные ботиночки до колен. Рядом сидит на венском стуле, закинув ногу на ногу, в хромовых, начищенных сапогах, бабушкин муж и наш родной дед, Ракузо Винидикт Яковлевич. А папы ещё нет, не родился. Но и фотографии те пропали вместе с тётей Ниной. Вот и пришла мне в голову мысль, записать всё, что знаю и помню. Пока ещё помню… Вдруг кому-нибудь, когда-нибудь интересно станет, кто мы и откуда. Когда-то, давным-давно, я просила бабушку рассказать «про раньше» и она мне рассказывала о своём далёком детстве, начиная каждый свой рассказ словами – «Вот раньше то бывало…»

Знаю, что папа в школе хорошо учился. Я видела папин табель с отличными отметками об окончании семилетки. Был папа щёголем, хоть и деревенским. То шарф повяжет с особым форсом, то шапку сдвинет набекрень. Став взрослым, он всегда выглядел элегантно. В костюме, при галстуке, на брюках стрелки наглажены, ботинки начищены. Весной мужики в сапогах по грязи шлёпают, а папа в ботиночках с камушка на камушек перепрыгивает. Не простой деревенский парень, а франт столичный. Откуда это в нём? На фото мама с папой, 1952 г.

Вот и влюбилась в него наша мама. Не знаю ничего о их романе – как познакомились, долго ли встречались, но проводила мама папу в армию и ждала 3 года. Служил папа в Москве, с 1949 по 1951 гг. Наверно мама ему письма писала, мечтала замуж за него выйти. Чтобы мечта сбылась наверняка, решила мама в союзники бабушку привлечь. В один прекрасный день, а именно в день рождения бабушки, явилась мама в гости с подарком. Бабушка подарков не любила, всегда говорила: за всё надо платить, а за подарки – расплачиваться. Подарок был не хилый – лежали в коробке шикарные ботиночки, да с пряжкой блестящей. Бабушка за голову схватилась – во век ей не расплатиться за такой подарок. Сразу смекнула с чего такая щедрость, стала отказываться наотрез, ни в какую не хотела брать. Что она папе может сказать? Да он её и слушать не станет, возьмёт и женится на другой, что тогда?…

После армии папа женился на маме и 31 декабря 1951 года в Юргинском ЗАГСе был зарегистрирован брак между Ракузо Василием Винидиктовичем и Гончаровой Таисией Ивановной.

В Юрге папа пошёл работать на машзавод в цех № 50 подручным сталевара. Как главный герой из кинофильма «Весна на Заречной улице». В горячем цехе (как тогда говорили), хорошо зарабатывал. Соседи и знакомые приходили к нам перехватить денег взаймы до зарплаты. Получил жильё – домик на «43 пикете». Дом состоял из комнаты и кухни. Жили мы впятером – мама, папа, я и бабушка с тётей Ниной. Тётя Нина, старшая папина сестра, женщина одинокая и полуграмотная. В комнате на диване спала я, там же стояла родительская железная кровать с никелированным изголовьем. Посередине комнаты стоял круглый стол. Над столом висел большой, жёлтый абажур с бахромой. Бабушка с тётей Ниной спали в кухне за печкой. Места всем хватало. На фото папа, мама и я у бабушки на руках, наш дом на 43 пикете, 1954 г.

Моим пристанищем был диван, я не только на нём спала, я на нём жила – читала, рисовала, играла. Рядом с диваном, на этажерке, стоял радиоприёмник, я любила слушать песни и громко подпевать – «Ой ты, дорога длинная, здравствуй, земля целинная…». Добрый Оле Лукойе рассказывал мне сказки: «Здравствуй, мой маленький дружок! Садись поудобней…». Уверенная, что обращаются именно ко мне, я послушно усаживалась и слушала очень внимательно.

На пружинном сиденье хорошо было прыгать, пока никто не видит. В спинке дивана имелись зеркала и если хорошенько подпрыгнуть, то на короткий миг было видно отражение комнаты. Комната была очень похожа на нашу, но почему-то гораздо лучше! Время шло, я подрастала и уже не надо было подпрыгивать, чтобы заглянуть в зеркало. Частенько мы с подругой Галкой, с восхищением разглядывали комнату из Зазеркалья и мечтали туда попасть.

Мама работала в больничной прачечной. Пару раз она брала меня с собой на работу. Там было очень страшно, крутился огромный барабан на ремнях – типа стиральная машина. Вокруг что-то громыхало и шипело, откуда-то со свистом вырывался пар и в этом тумане перекрикивались прачки. Иногда мама носила стирать в прачечную большие вещи из дома, одеяла байковые, покрывала. Обратно приносила всё сияющее чистотой. Покрывало с моего дивана было красивое, плюшевое, светло-жёлтое и очень маркое. После прачечной оно становилось неузнаваемым. Тогда ведь всё стирали в корыте, на стиральной доске, большое покрывало разве вручную так простираешь!

Блины бабушка печь любила, все говорили, что у бабы Поли, самые лучшие блины. Первый блин бабушка всегда вручала мне. Потом все садились пить чай. Мама ставила на стол чашки со сметаной и с растопленным коровьим маслом. Вкуснее всего было обмакнуть блин в масло, а ещё лучше в сахар. Бабушка в тарелочку несколько блинчиков отложит и идёт к Кормушаковым, угощать соседскую бабу Лизу. Баба Лиза с ответным визитом к нам придёт и угощение принесёт – тарелку хрустящего татарского хвороста.

Мои первые детские воспоминания. Было мне тогда, чуть больше трёх лет. Солнечное, воскресное утро. Весело поёт радио: «С добрым утром, с добрым утром и с хорошим днём!..» Меня распирает радость! Сегодня вся семья в сборе. В комнате мама с папой, я бегу из комнаты на кухню, там бабушка, она заводит тесто на блины. В печи весело потрескивают дрова. Я разворачиваюсь и снова бегу в комнату. Мама застилает постель, тщательно расправляет одеяло на кровати. Из комнаты я мчусь вприпрыжку опять на кухню. Бабушка ставит рядом с плитой табурет, на него кастрюлю с тестом. Бегу обратно в комнату, мама стелет поверх одеяла белый подзор с кружевным краем и голубое, гобеленовое покрывало. Осталось сложить пирамиду из подушек. Резкий разворот и я опять на кухне. Бабушка достаёт большую чугунную сковороду. Прикрикивает на меня: «Уймись!» Уняться совершенно невозможно, меня переполняет восторг! К бабушке присоединяется папа: «Прекрати носиться!» Он бреется опасной бритвой и моя беготня его напрягает. «Воскресенье, день веселья!» – радуется в радиоприёмнике Марк Бернес и при очередном забеге я цепляюсь ногой за табурет…

Слыша грохот за спиной и бабушкины вопли, не оглядываясь и не останавливаясь, со всего разбега я влетаю под кровать. Забиваюсь в дальний, тёмный угол и … о, ужас! Вижу, как к кровати приближаются папины ноги. Весёлое пение радио сменилось бабушкиными причитаниями. День померк.

По утрам всех будил заводской гудок. Гудел три раза в 7-00, в 7-30 и в 8-00. Все уходили на работу и мы с бабушкой оставались дома одни. Бабушка очень боялась «сиблонцев», так она называла заключённых Сибирских лагерей. Тогда папа в питомнике Сиблага приобрёл щенка восточно-европейской немецкой овчарки. Пёс был совсем молодой, но очень крупный и уже прошёл школу дрессировки. Знал много команд, но был очень агрессивный, натравленный на человека. Слушался он только маму и папу. Бабушку и тётю Нину игнорировал. Кормить Арапа могла только мама. Все его боялись и свои, и чужие. При приближении чужих, пёс захлёбывался в яростном лае и только команда «свой!», заставляла его замолчать, но он продолжал угрожающе рычать, скалить острые клыки и на загривке шерсть стояла дыбом. Вид у собаки был устрашающий. Уходя из дома, дверь мы запирали на замок, который легко открывался гвоздём, уверенные, что к двери Арап никого не пропустит. После смерти мамы, Арап покусал бабушку, порвав ей обе руки. Пса пристрелили.

Из нашего окна открывался вид на широкую степь. Серебристые метёлки ковыля перекатывались волнами под летним ветром. Осенью катились, подпрыгивая, по степи шары перекати поле. Побежишь, не догонишь. На этом месте в конце пятидесятых, в Юрге открыли аэродром буквально рядом с нашим домом. Аэродром был в ведомстве машзавода. До этого, аэродром находился примерно на месте теперешней, городской администрации, но там были только планеристы. Мама, конечно, не упустила такую возможность и пошла работать на аэродром разнорабочей. В её обязанность входило выкашивать траву и стелить «старт». Папа тоже постоянно пропадал на аэродроме. Помогал маме косить, а скошенную траву, вёз на тележке домой, нашей корове Зорьке.

К маме на аэродром я бегала каждый день. Мама занималась своей работой и между делом показывала мне разные цветы и травы, рассказывала, как они называются. Мы с ней собирали букеты. Маминым любимым цветком была скромная незабудка. Иногда мы прогуливались втроём – папа, мама и я. Такие прогулки были только по вечерам, когда самолёты уже не летали. Было тихо, солнце клонилось к горизонту и перепёлка кричала: «…спать пора… спать пора…» Счастливое время.

Штат на аэродроме был маленький, во главе был начальник А. М. Махонин. Ещё был радист Олег, папа с ним очень сдружился. В отдельной будке-сторожке сидели дядьки сторожа. Уборщицей работала наша соседка, тётя Аня Ливанская. Самолёты летали довольно часто, несколько рейсов в день делал жёлтый пассажирский кукурузник и по одному рейсу почтовый и санитарный с красным крестом. Кукурузники летали в Яшкино, Анжерку, Кемерово, Тайгу, Мариинск. Пассажиров всегда много было, даже городской рейсовый автобус ходил с вокзала до аэродрома. Самолёты, при взлёте и посадке, с рёвом пролетали над крышей нашего дома. Не помню, что бы кто-то возмущался этим шумом, никому это не мешало. Только тётя Нина каждый раз пела частушку – «Самолёт летит, крылья стёрлися. Вы не ждали нас, а мы припёрлися!»

Однажды и мне довелось летать на кукурузнике в Кемерово. Это наверное, самое яркое впечатление из моего детства. Летнее утро, в голубом небе плывут лёгкие облачка. Мы торжественно шагаем на аэродром. Мама с папой и мамина сестра тётя Иза с мужем дядей Димой, решили навестить родственников в Кедровском. Взяли и нас с Тамарой. Тамара, моя двоюродная сестра, дочь тёти Изы и дяди Димы. Мы с ней были одного возраста и очень дружили.