Читаем Евгений Иванович Якушкин (1826—1905) онлайн бесплатно

4 апреля 1866 г. у ворот Летнего сада в Петербурге раздался выстрел Дмитрия Каракозова. Покушение на «священную особу государя» повлекло за собой волну репрессий против прогрессивных сил страны. В мае того же года А. И. Герцен писал: «Полицейское бешенство достигло чудовищных размеров. Как кость, брошенная рассвирепелым сворам, выстрел вновь раззадорил злобу грызшихся и сдул слабый пепел, которым начало было заносить тлевший огонь. Темные силы еще выше подняли голову, и перепуганный кормчий ведет на всех парусах чинить Россию в такую черную гавань, что при одной мысли об ней цепенеет кровь и кружится голова».^{1}

Председателем следственной комиссии по делу о покушении на царя был назначен прославившийся своими «подвигами» в деле удушения освободительного движения М. Н. Муравьев-«вешатель». Даже вполне благонамеренный А. В. Никитенко записал в своем дневнике: «Свершилось то, чего боялись люди мыслящие: наступает время поворота назад, время реакции».^{2} Одной из мер борьбы с революционным движением было постановление об усилении власти губернаторов и вообще местной администрации, отдававшее все население империи под полицейский надзор.

Шефа жандармов графа Шувалова в особенности беспокоило Поволжье, которое он считал «исполненным дурного духа» и предлагал даже оцепить всю эту территорию жандармскими агентами. Для начала он запросил у местной жандармерии сведения обо всех неблагонадежных лицах, проживающих в губернских городах.

Среди множества донесений в Управление II корпуса жандармов (для дальнейшего направления в высшие жандармские сферы) был представлен «Список лицам, обращающим на себя в Ярославской губернии, по служебному своему положению, особенное внимание» (1866 г.). В нем значится: «Начальник губернии, свиты его императорского величества контр-адмирал Иван Семенович Унковский… в настоящее время действует не самостоятельно, а под влиянием окружающих его людей, сумевших, вкравшись к нему в доверие, совершенно овладеть им… Из числа окружающих его наиболее замечательны по влиянию на него, пользующиеся особенной его дружбой и полным во всем доверием председатель здешней казенной палаты Евгений Иванович Якушкин и член от правительства на мировых съездах Николай Александрович Гладков. По всеобщей молве, во всех делах помещиков с крестьянами держит всегда сторону последних, и это направление его приписывают влиянию преимущественно Якушкина и отчасти Гладкова. Председатель казенной палаты коллежский советник Евгений Иванович Якушкин, воспитанник Московского университета, лет сорока. Способностей весьма хороших. Характера твердого, весьма скрытного и крайне осторожного. В делах весьма сведущ, самостоятелен, непреклонен. Редко трудолюбив. Держит себя весьма сдержанно, неразговорчив, большой домосед. Круг знакомств его весьма ограничен и замкнут для неизбранных. Общественное мнение губернии приписывает ему направление атеистическое, крайне демократическое и даже революционное, и предприимчивость. Он сын государственного преступника, сосланного в Сибирь по заговору, обнаруженному 14 декабря 1825 г. По крайней сдержанности его и по невозможности бывать с ним в обществе, мне до настоящего времени не представлялось возможным узнать образ его мыслей настолько, чтобы высказать о его направлении мое собственное, основанное на фактах, мнение».^{3}

Кто же этот человек, высоким деловым и нравственным качествам которого не мог не отдать должное даже жандарм?

Имя Евгения Ивановича Якушкина хорошо известно историкам революционного движения. Оно часто встречается в исследованиях, посвященных декабристам. Е. И. Якушкин был не только другом героев 14 декабря, не только признанным членом «ялуторовской семьи» ссыльных декабристов, но и хранителем и публикатором множества декабристских документов. По его настоянию были написаны мемуары Пущина, Басаргина, Оболенского, Штейнгейля и других декабристов. Евгением Ивановичем Якушкиным было доставлено подавляющее большинство декабристских текстов, опубликованных в герценовских изданиях. В огромном якушкинском архиве (Москва, ЦГАОР) хранятся и другие декабристские материалы, собранные Е. И. Якушкиным и сбереженные им для потомства. Хорошо известно имя Евгения Ивановича и исследователям творчества Пушкина. Он был крупнейшим знатоком пушкинских текстов, в том числе (и в особенности) запрещенных цензурой произведений поэта. Высоко оценивают Евгения Ивановича как ученого и историки этнографии. Так, в монографии С. А. Токарева «История русской этнографии» (М., 1966) Е. И. Якушкину отводится значительное и почетное место как видному специалисту.

Действительно, Е. И. Якушкин был и крупным этнографом, и пушкинистом, и историком декабризма. Он был также библиографом-книговедом. Главный труд его жизни, которому он посвятил более 35 лет, — капитальная библиография по обычному праву. Тем не менее историки библиографии не уделили внимания трудам Е. И. Якушкина. Скупые упоминания о его «Обычном праве» (сопровождаемые, правда, хвалебными эпитетами) — вот все, что мы находим в специальной литературе. Евгений Иванович Якушкин был не только библиографом в современном понимании этого слова, но и книговедом самого широкого профиля. Он был автором указателей, публикатором ряда важнейших документов, текстологом, издателем, редактором, крупнейшим библиофилом и организатором ряда общедоступных библиотек. Эта сторона его научной и общественной деятельности также почти не освещалась в печати.^{4}

В последние годы стали появляться работы, посвященные отдельным аспектам деятельности Е. И. Якушкина. Так, в трудах Н. Я. Эйдельмана очерчена роль Евгения Ивановича в становлении декабристоведенпя и исследовано его участие в герценовских изданиях. В статье Д. И. Будаева освещен вопрос об освобождении Якушкиным своих крестьян. Деятельность его как фактического главы «малой артели» декабристов проанализирована в работе Е. И. Матхановой. О взаимоотношениях сына декабриста с ссыльным Достоевским рассказала в своей книге М. М. Громыко.^{5} Однако полной биографии Якушкина до сих пор нет; целые пласты жизни этого замечательного человека остались вне поля зрения исследователей. В особенности это касается полувекового ярославского периода, весьма плодотворного в научном отношении. В сущности все названные работы посвящены молодому Якушкину. О зрелом же ученом, «Несторе обычного права», как называли его современники, литературы вообще не существует.

Настоящая работа является первым опытом воссоздания жизненного и творческого пути Евгения Ивановича Якушкина. Автору хотелось показать его как человека, ученого и общественного деятеля, оставившего заметный след во многих областях.

Исключительная скромность Евгения Ивановича, во многих случаях умалчивавшего о своем участии в научных трудах и общественных мероприятиях, является сильной помехой для его биографа.

Для написания этой книги использованы кроме печатных многочисленные рукописные источники — в основном переписка Е. И. Якушкина с учеными, книговедами и общественными деятелями его времени, в которой наибольшую ценность представляет многолетнее эпистолярное общение с друзьями молодости А. Н. Афанасьевым и П. А. Ефремовым, а также с сыном — Вячеславом Евгеньевичем Якушкиным.

Евгений Иванович Якушкин родился 22 января 1826 г. в Москве, в доме на Малой Бронной. За 12 дней до его рождения в этом же доме был арестован его отец — декабрист Иван Дмитриевич Якушкин. Когда мальчику было два месяца, мать его, Анастасия Васильевна, которой в ту пору было всего 18 лет, взяв с собой его и старшего сына — Вячеслава, отправилась в Петербург хлопотать о свидании с мужем. Известно, что Николай I, разгневанный твердостью и мужеством Якушкина, не пожелавшего назвать своих соратников, повелел заковать его в ручные и ножные кандалы и содержать «как злодея». Письмо жены, в котором она извещала его о рождении Евгения, декабристу, впрочем, разрешили прочесть…

Молодая женщина смогла увидеться с мужем летом 1826 г. в Парголове, по дороге из Петербурга в Финляндию, куда перевозили декабристов перед отправлением в Сибирь. Тут и было решено, что Анастасия Васильевна с детьми последует за мужем. «После всех тревог, нами пережитых, — писал впоследствии Иван Дмитриевич, — такая будущность нам улыбалась».^{6} В следующем году Анастасия Васильевна с матерью и детьми дважды напрасно ездила в Ярославль, надеясь увидеться с мужем (о том, что ссыльных декабристов будут везти через Ярославль, знали многие жены декабристов). Только третья поездка оказалась успешной. В октябре 1827 г. И. Д. Якушкин в последний раз увиделся со своей семьей. Но он еще не знал, что разлука будет вечной… «Жена Якушкина была тогда 18-летняя молодая женщина замечательной красоты, — писал впоследствии декабрист Н. В. Басаргин. — Нам было тяжко, грустно смотреть на это юное, прекрасное создание, так рано испытывающее бедствия этого мира».^{7}

Иван Дмитриевич Якушкин.

Портрет Н. Уткина. 1816 г.

В своих записках, продиктованных много лет спустя сыновьям, Якушкин так вспоминает об этом свидании: «Когда всё несколько успокоилось, я обратился к матушке с вопросом, намерена ли она проводить жену мою и детей в Сибирь. Матушка, залившись слезами, отвечала мне, что на мою просьбу проводить дочь она получила решительный отказ. Жена моя, также в слезах, сказала мне, что она сама непременно за мной последует, но что ей не позволяют взять детей с собою. Все это вместе так неожиданно меня поразило, что несколько минут я не мог выговорить ни слова; но время уходило, и я чувствовал, что надо было на что-то решиться. Что нам вместе, жене моей и мне, всегда было бы прекрасно, я в этом не мог сомневаться; я также понимал, что она, оставшись без меня, даже посреди своих родных, много ее любящих, становилась в положение, для нее неловкое и весьма затруднительное, но, с другой стороны, для малолетних наших детей попечение матери было необходимо. К тому же я был убежден, что, несмотря на молодость жены моей, только она одна могла дать истинное направление воспитанию наших сыновей, как я понимал его, и я решил просить ее ни в коем случае не разлучаться с ними; она долго сопротивлялась моей просьбе, но наконец дала мне слово исполнить мое желание… Наконец наступил час решительной и вечной разлуки; простившись с женой и детьми, я плакал, как дитя».^{8}Детей декабристов брать с собой в Сибирь запрещалось на основании указа, в котором было сказано, что «дети сии должны получить приличное роду их образование для поступления со временем на службу, отцы же, находящиеся в ссылке, не только лишены дать им воспитание, но еще могут быть примером худой нравственности».^{9}