Читаем Выходное пособие онлайн бесплатно

Severance

Ling Ma

Перевел с английского Артём Андреев

Стихотворение Ли Бо «Грезы тихой ночи» публикуется в переводе С. А. Торопцева по изданию «Китайский поэт Золотого века. Ли Бо: Пятьсот стихотворений», Нестор-История, 2011, с согласия издательства и переводчика.

Copyright © 2018, Ling Ma. All rights reserved

© Андреев А. В., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Поляндрия NoAge», 2020

После Конца было Начало. И в Начале было восемь человек, потом девять (включая меня), а потом все меньше и меньше. Мы нашли друг друга, когда сбежали из Нью-Йорка в поисках безопасного места на лоне природы. Мы видели такое в кино, хотя и не помнили, в каком именно. И в жизни многое оказалось совсем не так, как на экране.

Мы были стратежистами, риелторами, эйчарами, финансовыми советниками. Мы ничего не умели, поэтому всё искали в гугле. Мы погуглили: как выжить в дикой природе — и получили фотографии ядовитого плюща, опасных насекомых и медвежьих следов. Но этого нам было мало, мы хотели перейти в наступление. Бороться против всего. Мы погуглили: как добыть огонь — и стали смотреть на YouTube, как высекают искры кремнем о сталь, кремнем о кремень, как зажигают огонь с помощью увеличительного стекла и солнца. Кремней мы не нашли, да и не смогли бы их опознать, а очками Боба мы воспользоваться не успели, потому что кто-то нашел у себя в кармане джинсов зажигалку. Костер позволил нам пережить ночь, а утром мы набрели на заброшенный супермаркет Walmart. Мы запаслись водой в бутылках, пилинг-гелем, айпадами, пивом и тональным кремом и сложили это все в джипы, которые мы угнали. В глубине склада мы обнаружили оружие и патроны, камуфляж, прицелы и упоры. Мы погуглили как стрелять из ружья, а когда попробовали, то испугались отдачи, запаха пороха и дыма и драматизма литургического действа здесь, в лесу. Но нам все равно нравилось стрелять. Мы делали все неправильно, у нас дрожали руки, дуло дергалось назад и вперед, но нам все равно нравилось. Под нашим рассудительным прицелом погибали пивные бутылки, погибали журналы Vogue, погибали цветочные горшки, погибали ростки дуба, погибали белки, погиб лось. Мы торжествовали.

Гугл долго не протянул. И интернет. И вообще вся инфраструктура, но в начале Начала мы хотели хвастаться, пусть и перед самими собой, раз больше никого не было. Кто мог нам позавидовать, кто мог нами гордиться? Наши поиски в гугле стали мрачными, мы сосредоточились на личном. Мы погуглили пирамида маслоу, чтобы узнать, потребности каких уровней мы уже можем удовлетворить. Ответ: два нижних. Мы погуглили кто выжил после лихорадки 2011, надеясь найти других уцелевших, но все, что нашли, — устаревшие и недостоверные новости. Мы поискали: семь стадий горя, чтобы лучше отслеживать свой эмоциональный прогресс. Оказалось, мы были на стадии Гнева, а некоторые застряли на стадии Отрицания. Мы спросили у гугла: есть ли бог, кликнули на «Мне повезет!» и попали на сайт службы психологической помощи для самоубийц. Мы позвонили туда и, затаив дыхание, ждали, не возьмет ли кто-нибудь трубку, кто угодно, лишь бы оказалось — вопреки железным уверениям Боба, — что мы остались не одни. После двенадцати гудков мы повесили трубку — ответа не было.

Из всего этого мы заключили, что больше никого, совсем никого не осталось.

После недель бешенства, после недель депрессии мы собрались вместе и выработали правила игры. Нашим лидером провозгласил себя Боб, невысокий, крепкий мужчина, который раньше работал в IT. Он был немного старше остальных, но нам казалось невежливым спрашивать, насколько именно. Когда он был в настроении, то вел себя как гот. Об одиночестве он кое-что знал. Он играл в каждую версию Warcraft с почти что религиозным фанатизмом; будто заранее готовился к тому, что произошло, к своей высокой миссии. Он перенес неудачную операцию из-за кистевого туннельного синдрома, и теперь его правая рука покоилась у груди на перевязи, спрятанной под футболку. Пусть и частично обездвиженный, он прекрасно умел подчинять других своей воле. Нужно было о многом позаботиться, нужно было сказать нам, что делать. Мы принимали его четкие и ясные указания как манну небесную.

— Я знаю, куда мы направимся, — сказал Боб, дымя электронной сигаретой. Аромат французской ванили разливался в ночном воздухе.

Мы сидели вокруг костра и слушали. Речь шла об огромном двухэтажном комплексе в Чикаго, который он купил со своими школьными друзьями.

— Зачем? — спросила Джанель в изумлении. — На тот случай, если случится апокалипсис?

— На тот случай, когда случится апокалипсис, — поправил ее Боб. — Мы всегда знали, что это произойдет, хотя лично я не думал, что так скоро.

Боб опять затянулся сигаретой, а мы ждали. В Комплексе есть все, что нужно, продолжил он. Там большие высокие потолки. Крыша частично стеклянная, так что внутри достаточно света. Есть кинотеатр. Может быть, проектор до сих пор работает. У каждого будет своя отдельная комната.

Мы подумали о Чикаго. Добро пожаловать в уравновешенный равнинный центр региона Великих Озер, где долгие суровые зимы даруют отличные возможности для консервирования свеклы и сливы; где чувства Среднего Запада воплощены в масштабной, благообразной городской планировке, особенно в квартале Ривер Норт и в деловом центре, где жилые дома больше, офисы просторнее, а на закате величавые современные здания залиты густым золотистым светом; здания, которые пережили и пожары, и наводнения — столько пожаров и наводнений. Такая среда, отмечал Боб, окажет на нас благотворное влияние. Мы разобьем лагерь, обдуваемый озерным бризом, посадим семена наших новых жизней и будем постепенно размножаться. Мы полюбим наше грядущее потомство, рожденное от смеси разных народов. Чикаго — самый американский из всех американских городов.

— На самом деле это в Нидлинге, — сказал Боб. — Нидлинг, Иллинойс. Совсем рядом с Чикаго.

— Я не собираюсь жить в пригороде, — заявила Джанель.

— Можешь предложить что-то получше? — с издевкой произнес Тодд.

Наши планы нас воодушевили, и мы долго сидели у костра, пили и размышляли. Что такое интернет, как не коллективная память? Все, что делалось раньше, мы сможем делать лучше. Прием Геймлиха. Кесарево сечение. Фокстрот. Свечи от геморроя. Самодельные свечи. В нашем ограниченном наборе генов наверняка таились злокачественные опухоли мозга, всевозможные депрессии и муковисцидоз, но также и высокий интеллект, и способности к романским языкам. Мы могли от этого оттолкнуться. Мы могли стать лучше.

Что угодно было лучше, чем то, что мы тогда чувствовали. Нам было стыдно, очень стыдно, что только мы уцелели. Если уцелел кто-то еще, он, должно быть, чувствовал то же самое. Нам было стыдно, что мы оставляем людей без помощи, что берем все, что нам нравится, что обкрадываем тех, кто не может за себя постоять. Мы всегда подозревали, что мы трусы и лжецы, отъявленные лгуны, и когда обнаружили, что наши подозрения оправдываются, мы испытали не облегчение, а ужас. Если Природа, устроив Конец, собиралась таким образом наказать нас, чтобы мы знали свое место, мы его узнали. Если раньше и оставались какие-то сомнения, теперь все стало ясно.

Нас связывал стыд. Утром мы погуглили татуировки в домашних условиях и вскипятили в кастрюле швейные иголки. В хмельной скорби мы набили маленькие молнии у себя на руках около запястий, чтобы запечатлеть наш союз. Потому что Неистовому Коню было видение, что он будет удачлив в битве, если никогда не будет подбирать трофеи на поле боя, и, чтобы не забыть об этом, он вытатуировал знаки молний между ушей своего коня. Бей быстро, бей первым.

Самое главное, говорили мы себе, — это никогда не останавливаться, все время идти вперед, даже если прошлое зовет нас назад, к тем временам и местам, куда нас все еще тянуло, о которых мы пели в спокойные минуты. Ущелья между офисных зданий на Пятой авеню. Японские и швейцарские бизнесмены, прогуливающиеся по Брайант-парку, попивая горячий шоколад. Вечернее солнце, которое светит в окна наших контор в центре города, когда уже настает время предаваться вечерним удовольствиям: легкий ужин на кухне, телевизор, пара коктейлей с друзьями.

По правде говоря, в Начале меня с ними не было. Меня не было там во время всех этих поисков в гугле, грабежа Walmart, торжествующей стрельбы и внезапной повальной татуировки. Я была последней, кто выбрался из Нью-Йорка, последней, кто присоединился к группе. Когда они нашли меня, инфраструктура уже развалилась. Интернет канул в бездну, электричество отключилось, а путешествие к Комплексу уже началось.

Сначала они заметили ностальгически желтое нью-йоркское такси, остановившееся на обочине в Пенсильвании. На дверце было так и написано — «Такси Нью-Йорка». Это был «Форд-Краун-Виктория», старая модель, которую почти никто уже не использовал. Потом Боб сказал мне, что впечатление было такое, будто я приехала на сломанной машине времени прямиком из восьмидесятых. Это был мой пропуск. Автомагистрали были забиты брошенными автомобилями, но они никогда не видели в глуши нью-йоркского такси с включенным счетчиком и дальним светом. Я сидела на заднем сиденье, обезвоженная и почти без сознания. Говорить я не могла.

На самом деле я оставалась в городе, пока это было возможно. Все это время я подсознательно ждала, когда настанет мой черед: когда я подхвачу лихорадку, как все остальные. Но ничего не произошло. Я ждала и ждала. И до сих пор жду.

Конец начинается, когда еще никто ни о чем не подозревает. Все идет как обычно. Сразу после работы я поехала к своему бойфренду в Гринпойнт. Мне нравилось оставаться у него в жаркие летние ночи, потому что ночью в подвале было прохладно и сыро. Мы приготовили ужин — жареные овощи с рисом. Приняли душ и стали смотреть кино прямо на стене.

Мы смотрели «Манхэттен», который я раньше не видела, и хотя старый пень Вуди Аллен в роли любовника юной Мариэль Хемингуэй выглядел довольно-таки отталкивающе, первые кадры с видами Нью-Йорка под музыку Гершвина мне очень понравились; а еще мне понравилась та сцена, где Вуди Аллен и Дайан Китон промокли под дождем в Центральном парке и спрятались в Музее естественной истории, окутанные пещерной тьмой планетария. Глядя на Нью-Йорк на экране, я как будто увидела его в первый раз, таким, как в школе: романтичным, потрепанным, не вполне благоустроенным, полным надежды. Я ощутила тоску по иллюзии Нью-Йорка, а не по тому реальному городу, в котором прожила пять лет. Когда кино кончилось, мы выключили свет и лежали рядом на матрасе, и я размышляла о том, что Нью-Йорк, наверное, единственное место, в котором люди живут в своем воображении задолго до того, как переезжают сюда на самом деле.

Я говорила что-то в этом роде ему, бесформенному облику, лежащему рядом со мной в темноте, но он прервал меня и сказал:

— Послушай. Посмотри на меня. Мне надо тебе кое-что сказать.

Его звали Джонатан, и он любил тусовки. Нет, не так. Его звали Джонатан, и он любил сорить деньгами. У него был собственный ноутбук, кофемашина и проектор, все остальное он арендовал. Он питался воздухом и пылью. Мы встречались почти пять лет, почти столько же, сколько я работала в конторе. Джонатан не работал, в смысле — не ходил на работу. Он подхалтуривал в разных странных местах, а в остальное время писательствовал. Поскольку почти никаких обязательств ни перед кем у него не было, он жил как придется и работал, когда удавалось что-то подыскать. Однажды его нанял закрытый клуб на Уолл-стрит — лупить за деньги бизнесменов среднего возраста. Я любила забирать в ладони его лицо, отмеченное печатью озабоченности, неутолимого беспокойства.

— Ну, — сказала я, — в чем дело?

Он вынул изо рта капу, но не положил ее в кружку на полу, а оставил в руке. Значит, разговор не будет длинным. Он сказал:

— С меня хватит Нью-Йорка.

— Что, тебе не понравилось кино?

— Я серьезно говорю. И ты побудь серьезной хоть раз.

— Я всегда серьезная, — ответила я невозмутимо. — Так когда ты уезжаешь?

Он помолчал.

— Через месяц. Том отплывает…

Я села и попыталась посмотреть на него, но взгляд не фокусировался.

— Постой, что это ты такое говоришь?

— Я говорю, что уезжаю из Нью-Йорка.

— Нет, ты говоришь, что бросаешь меня.

— Это не… — он поглядел на меня. — Ладно. Я тебя бросаю.

— Так бы сразу и сказал.

— Дело не в тебе.

— Ну.

— Дело не в тебе, — сказал он и схватил меня за руку. — Дело в этом месте, в этом городе, который превращает личность неизвестно во что. Мы говорили об этом.

В прошлом году Джонатан все больше и больше разочаровывался жизнью в Нью-Йорке. Что-то вроде: город Нью-Йорк сраный, скучный и утомительный, все его прелести такие же фальшивые, как и претензия на подлинность. Очереди слишком длинные. Чего ни коснись, все — символ статуса, и все стоит слишком дорого. Толпы пижонов, которые готовы выстаивать огромные очереди, чтобы испробовать экзотический десерт, сходить на диковинную выставку, посетить концептуально новый магазин. Все мы вели такую выразительную жизнь. Все, включая меня.

Я ничем не отличалась от остальных. Я работала в офисе и баловалась фотографией, снимала освещенный луной канал Гованус. Или что-то в этом роде, чем люди обычно оправдывают свое существование, как проводят время. На заработанные деньги я покупала пилинг-скатки для лица от Shiseido, крафтовый кофе, кашемировую одежду из Uniqlo.

Как называется гибрид яппи и хипстера? Япстер. Так утверждает Urban Dictionary.

Потом он сказал:

— Ты тоже должна уехать из Нью-Йорка.

— Почему это вдруг?

— Потому что ты ненавидишь свою работу.

— Я ее не ненавижу. Нормальная работа.

— Тогда скажи, нравилась ли она тебе хоть раз по-настоящему?

— Конечно, каждую пятницу вечером.

— Вот именно.

— Шучу. Ты даже не знаешь, чем я занимаюсь. На самом-то деле.

— Ты работаешь в типографской фирме. Контролируешь производство книг в странах третьего мира. Поправь меня, если я ошибаюсь.