Читаем Дочери человеческие онлайн бесплатно

Мать все еще говорила, но Ева больше не прислушивалась к ее словам. Она и так знала, о чем говорит мать. Ева стояла у окна, опершись локтями на высокий подоконник, и пристально разглядывала жухлую, мохнатую от пыли лободу, которая росла на уровне ее глаз. Из этого окна только и можно увидеть бурьян да глухую с обвалившейся штукатуркой стену соседнего дома. Стена была похожа на географическую карту. И Ева упорно разглядывала лободу, затем так же пристально, почти заинтересованно принялась изучать стену.

— Ева! — сказала мать. — Ева! Я кому говорю, Ева?

Ева оторвала взгляд от стены, нехотя обернулась.

— Вы видите, она стоит спиной, она уже стоит спиной ко всем нам! Что будет дальше? Вы сами увидите, что будет дальше.

Роза, старшая сестра Евы, воздела кверху руки и принялась трясти пухлыми кистями в знак возмущения. Муж Розы работал подрядчиком в строительной фирме и неплохо зарабатывал. Роза иногда дарила своим сестрам обноски, потому считала себя благодетельницей семьи.

— Ева, обернись, стой к нам лицом, — сказал отец.

Мотл побаивался своей старшей дочери, он не хотел сердить ее. Все-таки Розе удалось хорошо устроиться в жизни, и в этом была ее заслуга. Она сумела женить на себе Изю. Скольким девушкам хотелось женить на себе Изю, да вот никому это не удалось. А Роза ухитрилась-таки. Нельзя забывать, что старший брат Изи живет в Америке, в Детройте у него большое дело. Если здесь, в Бессарабии, Изя не сумеет сколотить капитал, он всегда сможет уехать в Америку к брату.

Сам Изя любит говорить при случае:

— Иметь брата в Америке — это уже капитал.

Ева стояла, прикрыв глаза тяжелыми веками. Теперь она стояла лицом к родне, но глаза ее были полуприкрыты веками. Ей незачем было смотреть на них, она и так знала, где кто сидит, кто и с каким выражением смотрит на нее. Потому что вся семья сейчас смотрела на нее одну. Еще бы! Ева теперь будет жить в доме богача Боруха, их родственника, и возможно станет его наследницей. Ее только затем и отправляют в дом старого и одинокого Боруха, потому что должен же наконец смилостивиться Ягве и сделать так, чтобы Ева завоевала сердце Боруха. А раз она завоюет сердце, то сумеет прибрать к рукам и все его наследство: доходные дома и лавки. Ведь ее потребовал к себе сам реб Борух. Подумайте только, сам реб Борух сказал, чтобы прислали к нему Еву! И никого больше.

С тех пор как умерла его дочь Гита, красавица Гита, единственная надежда и радость Боруха, он жил один в громадном доме. Если не считать экономки и кухарки кривой Фриды. Он не хотел видеть никого из родственников, потому что был безутешен в своем горе. Правда, у Боруха был еще сын по имени Давид, но о Давиде лучше не вспоминать. О нем было запрещено вспоминать, даже думать, потому что Давид стал большевиком и теперь жил в Советской России. Вот уже десять лет, как о Давиде нет никаких вестей. Подумать только, Давид — сын и наследник Боруха — стал красным. Он воевал в Красной Армии и теперь (так шепотом говорят некоторые евреи) пишет статьи в газетах. Он требует, чтобы Бессарабию вернули Советам!

Вот уже десять лет, как Борух отрекся от своего сына и проклял его. Он проклинал его всенародно, в синагоге, и все евреи слышали, как Борух проклинал сына. Может, потому Ягве и наказал Боруха, отобрал у него дочь Гиту. Два долгих года просидел реб Борух в своем доме, как в крепости, не желая видеть никого из своих многочисленных родственников. А теперь вдруг потребовал к себе Еву.

И потому все так смотрят на Еву. Пятеро маленьких сестер поглядывают на нее с любопытством и страхом, все пятеро сидят в дальнем конце стола, и ноги троих еще не достают до полу. Брат Хаим разглядывает ее искоса, недоверчиво, он не понимает, почему именно Еве привалило такое счастье. Он полагает себя обиженным, что не его, мужчину, предпочел Борух, а эту тихоню Еву. Что он нашел в Еве? Брат сидит справа от отца и, хоть ему всего двенадцать лет, считает себя взрослым, потому что работает подмастерьем в сапожной мастерской, где работает и его отец. У них с отцом общее дело, и скоро они будут иметь пай в этой мастерской. Отцу это давно обещали.

По левую руку от отца сидит Наум, жених Евы. Их обручили три года тому назад, когда Еве исполнилось двенадцать лет, и теперь Наум каждую субботу приходит в гости к своей невесте. Лицо Наума ничего не выражает, это Ева знает и не глядя на него. Сейчас он рассматривает свою невесту потому, что так делают все. Но лицо его остается сонным.

Рядом с Наумом восседает Изя. Изя всегда восседает, потому что Изя самостоятельный человек, у него свой твердый доход, а это что-нибудь да значит, не считая американского братца. Глаза Изи оценивают все шансы «за» и «против». Он не уверен, что у Евы много шансов «за», он-таки совсем не уверен. Вот если бы на месте Рвы оказалась его Роза! Ого, все шансы были бы «за» и ни одного «против». Он это знает на своем опыте. Кто из девушек не пытался женить его на себе, но женила-таки Роза. А какое у Розы приданое? У нее не было приданого, кроме перины и паршивого ковра. А чего стоит одна ее семейка? Куча сестер и отец-растяпа. Хороший сапожник Мотл. А что стоит сейчас хороший сапожник, если у него такой конкурент, как фирма «Бати»?! Кто сейчас заказывает обувь у сапожника, если магазины полны готовой фабричной обуви? Это вам не восемнадцатый год, когда все ходили босыми. Прошло десять лет, и эта чертова фирма «Бати» наштамповала кучу обуви. «Все идут в магазин, примеряют ботинки, платят деньги и уходят домой, поскрипывая новыми желтыми подошвами. Да, с таким тестем капитал не наживешь. Кажется, на что он и способен, так это делать девчонок. Вот только за Розу он ему и благодарен.

Сама Роза сидит на кушетке, и ее взгляд не менее красноречив. Ее взгляд выражает одно: «Вы только подумайте, кому счастье само плывет в руки, — этой разине Еве!»

Мотл, отец и глава семейства, смотрит на Еву с надеждой, его выцветшие глаза слезятся, а морщинистое лицо выражает гордость: Ева его любимица. Он и сам не знает, почему это его любимица Ева, а, скажем, не Роза. Может, потому, что Роза умеет постоять за себя, а Ева… Ева чем-то похожа на него, Мотла. На него самого, неудачника Мотла.

Сарра складывает в плетеную корзинку имущество Евы и не смотрит на дочку. Она одна не смотрит на Еву, зато говорит не умолкая.

Ева слышала голос матери, но это был незнакомый голос, чужой, и он мешал вслушиваться в смысл слов, хоть Ева и знала все эти слова наизусть. Голос матери был непривычно заискивающим, почти подобострастным, он был на целую октаву выше обычного голоса матери.

— Я вам говорю, наша Ева похожа на покойную дочку Боруха, пусть ей будет пухом земля… Да-да, наша Ева — вылитая Гита! И можете не улыбаться, Изя. Наша Ева еще не имеет настоящего тела, но она успеет потолстеть. У нее ведь будет хорошая еда. У нее не такое белое лицо, и у нее черные волосы. Это правда, что у Гиты были рыжие волосы, но вы только посмотрите на Еву в профиль! Вы будете утверждать, что она не похожа на Гиту? Тогда объясните мне, почему сам реб Борух захотел, чтобы у него жила Ева? Разве мало у Боруха родственников? Да у него нет отбоя от родственников. Но он выбрал нашу Еву. Он так и сказал: «Мотл и вы, Сарра, пришлите ко мне вашу Еву». Он сам выбрал Еву. Еву и никого больше! И вот Ева теперь будет жить у Боруха. И у нее будет отдельная комната. Вы сами знаете, что в доме Боруха целых восемь комнат. Она будет жить совсем как барыня, наша Ева.

На дне корзинки уже лежало бельишко Евы, ее единственная ночная сорочка и кружевная нижняя юбка, подарок Розы.

— Ты долго будешь молчать, Ева? — Вот теперь мать впервые посмотрела на дочку. — Ева, ты можешь что-нибудь сказать своей матери? Почему ты все время молчишь как каменная? Я прошу тебя ответить матери.

Но Ева не знала, что именно она должна сказать матери, и потому молчала.

Тогда раздался злой голос Розы:

— Может, она оглохла и ничего не слышит?

Нет, Ева все слышала. Она слышала больше, чем они могли себе представить. Она слышала, как под стрехой дома попискивали птенцы ласточек, ей был слышен свист крыльев летящей птицы, она вслушивалась в тихие звуки капель из рукомойника, стоявшего в сенях. Звуки были вокруг. Они складывались в мелодии, и Ева, затаив дыхание, слушала музыку, которая рождалась извне и входила в самое сердце.

— Может, у нашей Евы отнялся язык? — спросил Изя.

Мать вскрикнула:

— Ева!

— А он разрешит мне играть на пианино? — Этот вопрос вырвался у Евы помимо ее желания и был подобен камню, брошенному в пруд, где полно лягушек.

Первым подал реплику Изя:

— Скажите, мама, может, мне и сейчас нельзя улыбаться?

— Вы можете улыбаться, Изя, — ответила Сарра. — Разве вам кто-нибудь запрещает улыбаться?

Хаим визгливо засмеялся, он считал себя обиженным и потому был рад возможности посмеяться над сестрой.

— Что я вам говорила? — Роза сложила руки на пышной груди. — О чем думает эта недотепа Ева? Она думает о пианино!

— Почему ты думаешь о пианино? — спросил Мотл. — Ева, зачем тебе сдалось пианино? Зачем тебе надо играть на пианино, ведь это такая дорогая вещь!

И даже Наум спросил:

— Ева, разве ты умеешь играть на пианино?

Хаим все еще смеялся, и вместе с ним принялись хихикать маленькие сестры. Они никогда не видели пианино, но раз смеялся их брат Хаим, значит, это было что-то смешное. Самая маленькая пропищала:

— Пинино! Хоцю пинино!

И все зашлись хохотом.

— Смотрите, и Цилька хочет играть на пианино.

— Папаша, что же вы не купите своим дочкам пианино!

— Что вы жалеете деньги! Вы же такой богач!

Мать всплеснула руками:

— Ева! Ева, о чем ты только думаешь?! Ты же не умеешь играть на пианино. Зачем тебе понадобилось смешить нас?

— Я научусь, — упрямо возразила Ева.

И тогда все буквально полегли от смеху. Все, кроме Сарры — матери и Мотла — отца. Сарра подождала, пока утихнет смех, и сказала:

— Она-таки может научиться играть на пианино, наша Ева. Раз у нее теперь будет отдельная комната и она станет жить барыней, то отчего бы ей и не научиться играть на пианино?

Когда Борух, шаркая ногами и задыхаясь, бродил по дому, Ева пряталась под лестницу. Там стояло старое пыльное кресло, на котором всегда спал кот. Она прогоняла кота и усаживалась в кресло с ногами, сжавшись в комок. Борух заглядывал во все комнаты и, если находил какую-нибудь дверь запертой, громко стучал костылем, хрипел:

— Боитесь старого Боруха? Прячетесь? — и в груди у него клокотало.

Он боялся смерти и одиночества, страх гонял его по дому, страх вселял в него ненависть ко всем, кто не был болен.

Ева слушала, как скрипят под его шагами половицы, взвизгивают несмазанные дверные петли, а в зале вызванивают подвески огромной хрустальной люстры.

— Ева! — сипел Борух.

Она вздрагивала и еще глубже забивалась в кресло.

— Ева! — Борух стучал о пол костылем, и с потолка сыпалась штукатурка.

Ева загнанно озиралась.

— Ева! Ева! — теперь уже Боруху вторил визгливый голос кухарки Фриды.

К креслу подходил кот, смотрел на Еву узкими холодными глазами: ждал, когда освободится его законное место.

— Ева! Ева! Ева!

Голоса секли, будто удары кнута. Ева вставала и, понукаемая этими криками, взбиралась наверх, останавливаясь на каждой ступеньке лестницы. На площадке ее ждала Фрида, подслеповатая, кривобокая и не менее загадочная, чем кот, живший под лестницей. Склонив голову набок, она следила за Евой до тех пор, пока та не подходила к Боруху.

— Вот вам ваша Ева! — провозглашала Фрида и поворачивалась спиной.

— Ева! — влажная рука Боруха тянулась к подбородку девушки. — Где ты была? Прячешься, Ева?

Твердые холодные пальцы Боруха охватывали ее щеки, вызывая у Евы волну отвращения и страха.

— Посмотри на старого Боруха, Ева!

Он поднимал ее лицо вверх, близоруко наклоняясь и обдавая ее смрадным дыханием. Ева прикрывала глаза веками, с трудом подавляя желание закричать, ударить, оттолкнуть Боруха.

— Боишься, — говорил Борух и мял ее лицо безжалостной старческой рукой. Желтые ногти впивались ей в кожу. — Все меня боятся, как заразы…

У него начинался кашель, он отталкивал Еву, и все его грузное тело содрогалось, лицо синело, а на губах появлялась пена.

— Все… — выплевывал он, — все… боятся… старого… Боруха… Все ждут… смерти. Моей смерти…

— Нет, я не жду вашей смерти. — Встретив затравленный, ненавидящий взгляд Боруха, она повторила еще тверже: — Я не жду вашей смерти! Чтоб вы это знали, реб Борух…

Он так удивился, что даже перестал кашлять. И Ева удивилась тоже, она удивилась тому, что не побоялась возразить Боруху. Но она сказала то, что думала, она сказала правду. Ева не ждала смерти старого Боруха. Она видела, с каким неистовством цеплялся тот за свою жизнь и как он боялся смерти, а Ева была великодушна. В глубине души она жалела Боруха, как жалеют старое животное.

По субботам Еве разрешалось встречаться с Наумом.

Он приходил в дом Боруха после утренней молитвы. Из окна гостиной Ева могла видеть, как он переходил улицу, осторожно ставя ноги в блестящих лаковых ботинках. Дверь Науму открывала Фрида. Затем она поднималась по лестнице и говорила Боруху:

— Вот вам ваш Наум.

Борух молча оглядывал Наума и уходил в спальню. Наум протягивал Еве пакетик со сластями и спрашивал:

— Ты научилась играть на пианино?

Он каждый раз задавал этот вопрос. Ева смотрела в угол гостиной, где стояло пианино, и отрицательно качала головой. Ей не хотелось объяснять, что Борух не разрешает прикасаться к инструменту.

— А я думал, ты уже умеешь играть. — Наум говорил это с иронией. — Ты теперь имеешь отдельную комнату и живешь как барыня. Осталось только научиться играть на пианино.

Ева вспоминала ночи, когда она тайком пробиралась в гостиную и вслепую, на ощупь, едва прикасаясь к скользким прохладным клавишам, извлекала тихие звуки. Такие тихие, что они напоминали звук падающих капель дождя. Только эти ночи и мирили ее с домом Боруха.

Они шли с Наумом на прогулку, и пакетик со сластями теперь несла Ева. У магазина «Бати» Наум останавливался, смотрел в зеркальную витрину, поправлял галстук-бабочку. На углу Александровской и Пушкинской их поджидала Эттли. На ней всегда были нитяные перчатки и круглая шляпка с крашеным куриным перышком. Эттли любила Наума и темпераментно ненавидела Еву.

Покачивая бедрами, Эттли шла им навстречу. Она проходила мимо, едва не задевая Еву округлым дебелым плечом.

Наум окликал ее, и тогда она разыгрывала не слишком убедительное удивление.

— Я вас не узнала, Наум, — говорила Эттли, не глядя на Еву. — Вы, кажется, изменились, Наум.