<p>Лев Исаакович Моносзон</p><p>Сердце пудренное</p><p>Сердце пудренное</p>Лирика![]()
«Сердце пудренное» отпечатано в типографии «Автомобилист» в августе тысяча девятьсот семнадцатого года в количестве шестисот экземпляров, сто из коих выпущены любительским нумерованным изданием, отпечатанным на слоновой бумаге и переплетенным в материю.
<p>Хрусталики семигранные</p><p>«Золотистые, нежные волосы твои…»</p>Золотистые, нежные волосы твоипоглажу ласково.Тихо закрою глазапоцелуем невинным и робким.И на тонкой кисти,в кружеве жилок синеватых и гибкихлюбовь заплетенной найду.<p>«Кожица на носике сморщилась…»</p>Кожица на носике сморщилась,у губок эмалевых уголки засуетились,разыскивая дорожку вниз.Это значит –детка хочет обидеться на меня.Ах, скорее,зайчиком-поцелуем закрою розовый ротик!<p>«И грех, такой алый и пряный…»</p>И грех, такой алый и пряный,как женщины Рубенса,безумно сорвет с побледневшего плечикашелка, обвивающие страсть.О, сколько радости будетв поэме грехаи стыдливости!<p>«Дымок розоватый улыбнулся застенчиво…»</p>Дымок розоватый улыбнулся застенчиво,улетел,вкрался тихо в застывшее небо.Ах, не ты ли, моя любимая,обо мне вспомнила –уронила нечаяннонеуловимо-нежный лепесток души?<p>«Впиться пьяным поцелуем…»</p>Впиться пьяным поцелуемв розоватую матовость кисти,зардеться огнем, взволнованно крикнуть,и чувствовать остро,что рядом, волнующе-близко –ты, мое бешенство,ты, моя радость!<p>«Улыбкой сверлю глаза…»</p>Улыбкой сверлю глаза,велю вялому вареву сердцагикнуть огонней радостью –это ли ты, сын царицы,печатающей пятками на панеляхсимволы расчесанного и расчетливогобезумия?<p>«Ноготки розовые, отточенные…»</p>Ноготки розовые, отточенные,интимно и лукаво поблескивают над клавишами.Песенка совсем тихаяищет дверку к усталому сердцу.Ах, не свести мне глазс теплого жемчугапугливого плечика твоего!<p>«Четко чеканю четки пульса…»</p>Четко чеканю четки пульса,быстро скачу с качель на качели.Воздух визжит изжитыми хлипами,небо внизу – в Везувий везу его!Эй, берегись – лисий я прихвостень!Или не слышишь –четкими четками чеканю пульс.<p>«Сдержанно и веско…»</p>Сдержанно и вескоткем разговоры умные,приподняли брови и кажемся себебогами без престола.Я в кресле бархатном – ты, моя девочка,прикорнула уютно, задремалаот божьих разговоров.<p>«Черный воздух. Черное все…»</p>Черный воздух. Черное все.Только одно ослепительно-белое лезвие –зубы его.Только два темной сепии бриллианта –цари-глаза его.Мир, отчего не бьешь в колокола?Ведь это он, мой любимый, со мной говорит!<p>«Протянула чуть-чутной улыбкой…»</p>Протянула чуть-чутной улыбкойлучики пыли серебряной к сердцу.Быстрой пригоршней черного бисера –фразой французской –приказала хотеть.Еще секунда – и я в кратере Этны!Но я смеюсь – размеренно и четко.<p>«Опрокинула навзничь…»</p>Опрокинула навзничь.Кинулась кошкой безумной. Сжала и душит.Дыханьем прерывистым и пьянымвплетает в тишину: «Хочу!»Я удивлен. Я не знаю, молчать ли?Ударить? Вонзиться иглой поцелуя?Лукаво и тихонько запираю дверь.<p>«Бледные пальцы сжаты отчаянно…»</p>Бледные пальцы сжаты отчаянно,и взгляд совсем гипсовый.«Не любишь» –губы хотят изваять из страдания.Ну да – не люблю,но сердце все в клочьях от боли.Стою, насвистываю мотив из оперетки.<p>«Запрокину голову…»</p>Запрокину головупоцелуем пьянящим и жадным,гибким зверем обовью горячее нежное тело,и пока не оторвусь от поалевших губок,буду слушать, захватив дыхание,как моя грудьс твоей меняется сердцем.<p>«Приду…»</p>Приду,улыбнусь немного устало и тихо,и в матовый голос твойопущу покорное сердце.Приду,улыбнусь немного устало и тихо,умру в твоих серых глазах.<p>«Таинственный и острый шелест шелка…»</p>Таинственный и острый шелест шелка,мучительно-жадныйаромат духов.Искры черно-алые в дьявольских глазахИ в хищной жути дразнящего газа –руки, руки твоибезвольные и хрупкие.<p>«Покорно и печально…»</p>Покорно и печальноцелую матовые мягкие перчатки,прильнувшие к душистым и бледнымпальцам Вашим.Потом,когда Вы уйдете в серый перламутр далекого,тихо улыбнусь памяти Вашей.<p>«Только на минутку…»</p>…даже сердце напудренно.
Л. МоносзонТолько на минуткусниму постылый и милый грим.Вот я –весь – долгий-долгий поцелуй,трепетный огонек в хрустальной льдинке,нежная песенка,любовь.<p>«Нерешительной и нежной трелью…»</p>Нерешительной и нежной трельювздрагивают пудренные бедра,и взгляд такой Гаршинский.Минутка –малютка расплачется,минутка –малютка умрет от любви.<p>«Ласки увядающей женщины…»</p>Ласки увядающей женщины,ароматной, усталой и пряной,немного шелкового золотачулка натянутого, как улыбка лорда,цветы – улыбки,цветы – поцелуи, –и дикая, алая боль об ушедшей.<p>«Ледяным спокойствием браунинга…»</p>Ледяным спокойствием браунингакрасные знамена любви моейразорву в клочья.И вся белая,губами, уже вздрагивающими Смертью,«мама», скажу,«ведь это тоже революция…»<p>«Милая, глупая…»</p>Милая, глупая –забыла улыбнуться серебряному зеркалусразу поникла, помертвела,ушла.А я,слегка напудренный тоской,поцелую забытую улыбку.<p>«Немного пикировки…»</p>Немного пикировки,очаровательной, пикантной и острой,цветы какие-тосказочно-ароматные и бледные,потом – в золотистой искре улыбкизадорные, крепкие зубки –и в мире – Солнце, безумно-шелковое!<p>«В темноте…»</p>В темноте,когда не стыдно стыдагорящими коленями охватишь колени,изогнешься в томлении диком и пьяном,вдавишь в грудь бусы желтые.А когда задушу,бусами одену исступленное сердце.<p>«Тигренок…»</p>Тигренок,когтистый и гибкий,наивный до цинизма,циничный до очарования,жеманно и остро кинет ласку,совсем тихуюжгучую.<p>Слово: «нет»</p>«Нет настоящего. Жалкого – нет».
Блок.<p>«Чадные кораллы хроматических гамм…»</p>Чадные кораллы хроматических гамм,напоенных кроличью страстью.Пестрые молнии режущего сгущенный воздухсерпантина.Жадные, зеленоватые взблески в бокалах.Жадные, зеленоватые взблески в глазах.Гнусавые хлипы, пьяно целующиемахрово-красные стены.Жаркие бедра, слащаво-надушенные.Похотливо-томные изгибы женщин,блекло пляшущих жизнь.Разрушенность кощунства. Омертвение стыда.И в вихре пьяного хохота,сжимающего колени исступленной дрожью –я, поникший в светлых чарахосенней, ушедшей любви,я, любовно застывший в тонком плетиветого, что когда-то захватывало дыханиеобаянием невозможного,я, сдавливающий виски,чтобы не разрыдаться от ужаса,от безумной, врезающейся боли.Кто сказал, что на могиле не пляшут?Вздорная выдумка!Маэстро, какой-нибудь танецпопьянее…<p>Solitude</p>Тихо уходит деньи в гибких пальцахникак не собрать остатков воли –проститься с жизнью.Как устало никнут ветви,совсем голые,и глупые,и ненужные в холодном Городе.Вот помню, что-то было, ведьправо же, было,что-то удивительное, совсем чужое –любовь – или цветок, выросший на карнизе –что-то было у меня.А теперь,в последних лучах холодного дня,не могу найти,не могу вспомнитьмоей последней радости,лучика моего.Все умерло,все потеряло краску,и если бы хоть слезы ожгли истомленное лицо.Тихо уходит день,и в соседней комнатестаренький дедушка,изгнанный войной из родного города,со стоном ломает рукинад картой военной.<p>«И это имя, такое протяжное и нежное…»</p>Эсфири Р.
И это имя, такое протяжное и нежное,имя библейских цариц,так непохожих на тебясвоей пряной пламенностью и красотой;и этот долгий, застывший льдинкой вопрос,пробивающийся сквозь сероватые завесыглаз твоих,светлых, застенчивых глаз твоих,так много говорящих мнесвоей грустной и милой наивностью;и эта тонкая, прозрачная осеннестьумершей от слишком большого счастьялюбви,интимной и изящной,выдержанной в перламутрово-серых тонах,без малейшего налетадиссонирующе-яркого пурпура, –о, как все это близко усталой,уронившей крыльядуше моей,тянущейся к тебе с немного стыдливойи мягкой улыбкой, –как странно и радостно, сестра моя,как странно и радостно!<p>«Сегодня…»</p> 
