Читаем Уборка в доме Набокова онлайн бесплатно

Я поняла, что смогу остаться в этом городке, когда выловила из озера синюю эмалированную кастрюльку. Кастрюлька привела меня к дому, дом — к книге, книга — к адвокату, адвокат — к дому свиданий, дом свиданий — к науке, а из науки я вышла в мир.

Обнаружила я эту кастрюлю в середине воскресного дня, сразу же после того, как дети уехали обратно к своему отцу. Незадолго до того мы с ним развелись, и я пыталась жить без сына и дочери — и не сойти при этом с ума. Всякий раз, как они уезжали к нему — иногда с плачем, иногда без, — у меня возникала необходимость куда-нибудь умчаться. Только мне никуда было не нужно, да и денег на праздные развлечения не было. Я выскакивала за дверь, не думая, потому что думать было больно.

Выскакивала в надежде заблудиться, да вот городок был так мал, что я всякий раз оказывалась там же, откуда начала.

В тот самый осенний воскресный день, уже почти год назад, я поцеловала Сэма и Дарси на прощание — никто из нас не плакал, — стараясь подавить ненависть к отобравшему их у меня персонажу из прошлого. Куда там. Я повернулась и пошла по продуваемой ветром дорожке вдоль озера, где никто не увидит моего исковерканного лица.

Если в городке проложили специальные дорожки для оздоровительного бега, значит, процент жителей с ожирением достиг критической отметки. Это мне сообщил мой любимый кузен-ученый: существует прямая зависимость между дорожками для оздоровительного бега и высоким уровнем заболеваемости диабетом второго типа еще в детсадовском возрасте.

Я думала о своем кузене: доживи он до моих лет, тридцати девяти и семи двенадцатых, завел бы он свою жизнь в такой же тупик, в какой я завела свою? Он купил себе лодку и несколько раз падал за борт. Если вы гениальный ученый, это еще не значит, что вы твердо стоите на ногах. Он говорил на четырех языках и мог объяснить, что такое нейротрансмиссия. Обожал французскую кухню — особенно щавелевый суп. Я как раз вспоминала его аппетит, его зычный хохот во время застолий, раскаты, рождавшиеся будто бы ниоткуда, — и тут по серо-зеленым водам озера навстречу мне выплыла синяя кастрюлька.

Я поползла вниз, к воде, воображая себе завтрашние заголовки в «Онкведонском светоче»: «Мать двоих детей утонула в озере. Что это — самоубийство?»

От кастрюльки пахло машинным маслом; я огляделась в поисках катера, на который могла бы его вернуть, но никаких катеров не обнаружила. Тогда я завернула его в полиэтиленовый мешок, который как раз пролетал мимо, и засунула в багажник своей развалюхи. Затиснула в щель между книгами и чемоданом с одежками. То были книги и одежки, без которых я не могла обойтись в тогдашнем своем состоянии бездомности.

В своем номере мотеля «Швейцарское шале» я искупала кастрюльку в ванне, драила ее мотельным шампунем из маленького пузырька, пока она не запахла так, будто отродясь не бывала на катере. Потом я достала электрическую плитку, которую утаивала от горничных, и сварила в кастрюльке макароны — те, которые похожи на драные салатные листья (лет-тучини?). Добавила шмат масла с фермы по ту сторону дороги, настрогала засохший сыр.

Я сидела у окна, глядя, как сгущается тьма и красные задние габариты исчезают за холмом. Было ужасно вкусно.

Синяя кастрюля напомнила мне прежние застолья — разговоры, лица, озаренные светом свечей: поглощают еду, которую кто-то приготовил, возможно я. Я никогда не умела следовать рецептам, но все же готовила неплохо. За одним концом стола сидит отец, отпуская язвительные замечания, за другим — кузен. Мы едим и смеемся — это я помню совершенно отчетливо, — объединившись за вечерней трапезой. Мысленно оглядывая этот стол, я вижу дочкины блестящие черные волосы с дурацким пробором-зигзагом, сына, трогательно-сонного, погруженного в свои мысли, и себя. Мы собрались за столом, и мой мудрый отец, и мой кузен — им еще предстоит совершить отчаянный рывок на небо.

Я решила, что синяя кастрюлька — это дар от кузена, одна из тех вещиц, которые мертвецы посылают нам, когда видят, что нам нужна помощь, дар в утешение. Хочется верить, что так оно и есть.

Серым весенним утром в Онкведо, в начале прошлого года, когда я еще была замужем за персонажем из прошлого, я грузила оставшуюся от завтрака грязную посуду в посудомоечную машину и одновременно получала от него инструкции, как именно это нужно делать.

Я сумела овладеть многими навыками хорошей жены. Сейчас уже не вспомню, какими именно, явно не самыми основными… умение следовать его указаниям к ним не относилось. Персонаж из прошлого свято верил в порядок и надзор — в том числе и в надзор за моими действиями. Но чем дальше продвигался своим ухабистым путем наш брак, тем труднее мне становилось слушаться супруга. Когда отец серьезно заболел, искать порядок в житейских мелочах сделалось и вовсе не под силу, потому что серьезные вещи, такие как жизнь и смерть, явно вышли из-под надзора. Для примера, упорядочивание грязных тарелок представлялось мне далеко не первой жизненной необходимостью.

Там, возле посудомоечной машины, персонаж из прошлого сказал мне: «Бог — он в мелочах», и я засунула его грязную кофейную чашку в первую попавшуюся щелку в машине и ушла из дому. Вы можете сказать, что разногласие по поводу мытья посуды — недостаточный повод для развода, особенно если в семье есть дети, но для меня это стало последней каплей.

С этой минуты я начала терять своих детей. До истории с кофейной чашкой были просто два человека, живущих во взаимном несогласии, но именно тогда я начала терять детей. Утрата сына и дочери представляла собой череду тягостных событий, навязчиво-неотвратимых, вроде песенки «Мы везем с собой кота», которую дети поют во время долгих поездок в машине — и никак их не остановишь.

Я ушла от своего тогдашнего мужа, который все еще стоял над посудомоечной машиной, поучая меня, как надо жить. Я вытащила из кладовки палатку, с которой сын ходил в походы, спальники, спички, фонарь, погрузила все это в багажник своей машины. Дважды возвращалась в дом, не столкнувшись с персонажем из прошлого: первый раз — за дочкиным плюшевым медведем, а второй — чтобы снять обручальное кольцо, его я оставила на своем футляре с диафрагмой.

Я доехала до пекарни, накупила еды. Я доехала до школы и оставила заявление, что забираю детей «в семейную поездку».

В этот палаточный лагерь мы уже раньше ездили с их отцом. Находился он прямо за границей штата. Сезон еще не начался, кроме нас в лагере никого не было. Начинало вечереть, мы лежали в Сэмовой палатке, откинув полог, чтобы видеть луну. Дарси спросила, водятся ли здесь настоящие медведи.

— Конечно водятся, — сказал Сэм.

— А они не съедят моего Миню? — спросила она, засовывая своего плюшевого медведя за спину.

— Нет, с Миней ничего не случится. Да и с нами тоже, — сказала я.

И дала ей в руку фонарик, и мы все уснули.

На следующий день мы лазали но скалам, делали из листьев кораблики и пускали их по ручью. Мы не видели ни одного медведя, не было даже медвежьих следов, только гуси летели к северу широким клином.

Утром на третий день мы с Дарси сидели на валуне и пили припахивавшее дымом какао, а Сэм поджаривал над костром бублик, надетый на палочку; откуда ни возьмись появились три обходчика, они приехали на легковушке и внедорожнике. Попросили меня назвать свое имя — хотя, похоже, и так его знали.

Потом попросили предъявить права — они лежали в багажнике. Я пошла за ними. Я подняла от багажника глаза как раз в тот момент, когда они усаживали Сэма и Дарси на заднее сиденье внедорожника. Лица моих детей скрылись за тонированными стеклами, из-под колес брызнул гравий. Я бежала за внедорожником и кричала:

— Вы ошиблись!

Обходчик, оставшийся на месте происшествия, запихал меня на заднее сиденье машины, положив мне руку на затылок — как это делают в кино. Меня арестовали за похищение несовершеннолетних, заковали в наручники — все как положено.

Обвинение сняли, когда мой адвокат заключил мировое соглашение.

Суд по определению опекунства был моим первым столкновением с подлинной жизнью Онкведо; я хлебнула ее сполна. Именно тогда я в последний раз надела платье. Прокурор был приятелем персонажа из прошлого, обходчики, которые умыкнули моих детей, учились с ним в одной школе, соцработница в тот момент как раз косила траву на его газоне (утверждала, что ей полезна аэробная нагрузка), а судья, разбиравший семейные дела, когда-то делал с ним на пару лабораторные по химии.

На мою беду, всем здесь нравился персонаж из прошлого. На мою беду, злоба, грусть и невозможность поверить, что судебное заседание происходит на самом деле, лишили меня способности защищаться.

Я, похоже, добила правосудие, когда адвокат персонажа из прошлого задал мне вопрос, что заставило меня уйти от мужа. Мне строжайше запретили упоминать про посудомоечную машину, поэтому я ответила:

— Жажда свободы.

Мой адвокат схватился за голову.

Судья спросил, куда именно я отправилась в поисках свободы, но я не успела ответить — адвокат персонажа из прошлого подал судье какую-то фотографию.

Судья спросил: правда ли, что я жила в машине.

Я сказала, что отдыхала на природе.

Судья подозвал нас с адвокатом к своему столу. Передал мне ту самую фотографию. На ней я писала в лесу. Ничего вульгарного, просто женщина, присевшая на корточки среди деревьев. Я не видела в фотографии ничего криминального, пока судья не указал на висевшую у меня за спиной табличку: «Онкведонское водохранилище — источник питьевой воды для города».

Убей бог, не могла вспомнить эту табличку. Убеждена, что адвокат персонажа из прошлого вмонтировал ее в «Фотошопе».

Судья спросил, хочу ли я что-то сказать. Дожидаясь ответа, он отодвинул стакан с водой к краю стола.

Я обвела глазами зал и лица. Меня тут никто не знал. Никто не знал, какой героизм я проявила при родах. Никто не знал, как я тоскую по отцу. Никто не знал, что только в машине мне удается стать самой собой.

Решение судья огласил через неделю. Он объявил меня «несостоятельной» как в финансовом, так и в эмоциональном плане. Поведение мое, видите ли, было «странным и непредсказуемым». Так что детям моим лучше находиться у отца, за исключением одного уик-энда в месяц. Может, я и могла рассчитывать на какое пособие, но его зачли как мою долю средств на воспитание детей. Я не ждала, что останусь без денег, — впрочем, я и вообще ничего такого не ждала.

Вы, наверное, считаете, что лишиться родительских прав из-за такой ерунды, как неспособность следовать указаниям, — это бред. Вы, наверное, считаете, что я безбашенная, безответственная и безмозглая. Я тогда и сама так думала.

Когда наступили холода, я перебралась из леса в запущенный мотель «Швейцарское шале» — названием своим он был обязан широкой резной доске, приколоченной к зданию конторы.

Где бы я ни находилась, в ушах у меня монотонно звенели слова судебного решения, вынесенного по делу об опеке: «Ответчица не имеет постоянного места жительства, финансово и эмоционально несостоятельна… не представила ни единого свидетеля, способного высказаться в ее защиту… склонна к непредсказуемому, антиобщественному поведению (см. фотографию, „вещественное доказательство А“)»… Я запомнила это решение от начала до конца. Разум продолжал восставать против него, пытаясь опрокинуть, обогнуть, но приговор стоял на месте, точно гранитный утес.

Раньше я не понимала, сколько времени отнимают материнские обязанности. В отсутствие детей у меня образовались целые гектары незаполненного, нерасписанного, неприкаянного времени. Приготовить еду, поспать или не спать, погулять или не гулять — не важно.

В машине лежали мои книги и кое-какая одежда. Шмоток, которые пришлось бросить, мне было совсем не жаль. Эти шмотки были овеществленными попытками заставить персонажа из прошлого подумать обо мне: «Ого, какая сексуальная» или «Родила двоих, а вон какая фигурка». Только он никогда ничего такого обо мне не думал. Он вообще обо мне не думал. Ближайшее к любви чувство — интерес, а я никогда не вызывала у персонажа из прошлого никакого интереса. Для него я была большой неопрятной кучей грязного белья, сваленного на полу, — причем даже не его грязного белья.

Теперь я легко обходилась без того, чтобы старательно наряжаться каждое утро. Я носила одни и те же брюки и попеременно — две блузки. Их я по очереди стирала перед сном в мотельной раковине. Проще некуда.

В мотеле «Швейцарское шале» у меня были при себе пижамки детей — по одной от каждого, в мешочках на молнии, чтобы сохранять запах. Эти мешочки я держала под подушкой — они помогали заснуть. Тихое шуршание полиэтилена мне не мешало.

Жизнь в мотеле без Сэма и Дарси давала мне массу возможностей подумать о неудачниках и о себе-неудачнице. Персонаж из прошлого не так уж виноват в том, что наш брак развалился: порядок — не такая плохая вещь. Да и стильно одетая семейная психологиня (стильно по онкведонским понятиям — здоровенные серьги и высокие сапоги), к которой мы тогда ходили, ни в чем передо мной не провинилась. Семейный психолог — ну и работа, вечно возись с неудачниками.

Персонаж из прошлого постоянно твердил мне: «Безалаберное планирование — путь к плановой безалаберности». Мне планирование всегда давалось нелегко. А он был в этом виртуозом, вся его жизнь была поделена на отрезки строго упорядоченного времени. В рамках своего двадцатилетнего плана персонаж из прошлого выбрал меня в матери для своих детей. Ему показалось, что я податлива, что из меня можно вылепить подходящую супругу, — нужно только вывезти меня из города в какое-нибудь более здоровое и непритязательное место.

Я убеждена, что выбор его основывался на трех основных признаках хорошей матери: широкие бедра (плодовитость, уют), неприхотливость (выносливость) и способность существовать в хаосе — это в его глазах приравнивалось к способности растить детей.

Два года назад он перевез нас из большого города в свое родное захолустье, непритязательный городок Онкведо. Дочке было три, сыну девять. Это была вторая часть его двадцатилетнего плана нашей жизни. Первой было рождение двоих детей (совместно с тщательно выбранной матерью), а потом — пенсия в сорок лет как венец успешной карьеры. Он изобрел пресс-форму под названием «тиски», которая используется при производстве автомобильных покрышек. На всем протяжении нашего брака я прекрасно понимала суть его блистательного изобретения, но после развода это понимание куда-то исчезло.

Познакомилась я с персонажем из прошлого однажды весной, в Нью-Йорке. Был обеденный час, я сидела на ступеньках черного хода редакции одного журнала, подставив волосы солнцу, чтобы они выцветали. Я только что побывала в учебной парикмахерской на другой стороне улицы и меня там подстригли. С новой прической я выглядела деловитой, расторопной и решительной. Я была совсем на себя не похожа, — видимо, именно это его и привлекло.