Читаем Чайковский онлайн бесплатно

В Москве, в Третьяковской галерее, среди шедевров русской живописи почти целый век экспонируется ставший всемирно известным портрет Петра Ильича Чайковского кисти Н. Д. Кузнецова. Запечатленный на полотне образ привлекает к себе внимание не только достоверностью изображения, но и психологическим проникновением художника в чувства и мысли гениального мастера. Сам композитор, оценивая это произведение, отмечал: «Художник Кузнецов написал в Одессе удивительнейший портрет мой»; «…по экспрессии, жизненности, реальности он, если не ошибаюсь, в самом деле замечателен».

Нет, это не парадный портрет, где исполненный достоинства герой лицом и эффектной позой стремится выразить успех, благополучие и уверенность в себе. Перед нами, в обыкновенном партикулярном платье, стоит, опершись рукой на лежащую на столе рукопись, человек с задумчивым и усталым взглядом. Сосредоточенный и печальный взгляд, так мастерски переданный художником, свидетельствует о богатом духовном мире, о постоянной душевной тревоге и напряженности, сопутствовавших герою в течение всей жизни. Широкий лоб словно бы скрывает глубокие размышления о вечности мироздания, о жизни и смерти, добре и зле, роковых превратностях судьбы, о своем гражданском и человеческом долге перед народом и родной землей.

Если не знать возраста композитора, то можно не обратить особого внимания на белые как снег волосы. «…Я совершенно сед и старообразен…» — невольно всплывают в памяти строки, написанные им еще за пять лет до создания портрета. Когда же композитор позировал художнику, ему исполнилось лишь пятьдесят три года. В таком возрасте многие только вступают в пору душевного и творческого подъема, а он в это время размышлял над своей последней симфонией. И не удивительно, что мастер, воспроизводя его облик, не только воссоздал полный внутреннего напряжения образ композитора, но непреднамеренно и неосознанно запечатлел его у роковой черты. Словно бы полный неясных предчувствий, музыкант мысленно подводит итог своего жизненного пути: «…мне кажется, что я покончил свою роль».

Не потому ли Шестая симфония звучит как реквием, символ уходящей жизни? Что привело его в конце пути к созданию столь трагического сочинения?

Если проследить жизнь композитора в музыкальном искусстве, то такой итог мог быть вряд ли закономерен. Пожалуй, даже наоборот: к середине XIX века сложились благоприятные предпосылки для развития эстетического мировоззрения и творческой инициативы нового поколения служителей искусства — писателей и поэтов, художников и скульпторов, музыкантов-исполнителей и композиторов, — кому выпал жребий завершить яркую художественную панораму своего века.

Чайковский родился в ту пору, когда возрожденные через столетия мудрые и возвышенные сочинения Баха стали признанными шедеврами; когда оратории Генделя и оперы Глюка обошли сцены всех европейских столиц, а полные глубины и изящества симфонии Моцарта навсегда увековечили его светлый гений; когда во всех крупных странах Европы уже прозвучала Девятая симфония Бетховена — величественный монумент торжеству человеческого духа. Тогда не только сформировался фундамент европейской музыкальной классики, ее гуманистические и художественно-эстетические принципы, но и значительно усовершенствовался и обогатился инструментарий, окрепло и интенсивно развивалось исполнительское искусство: музыкально-театральное, камерно-инструментальное, вокальное, хоровое и симфоническое. Па смену великим мастерам музыки, которых дал миру XVIII век, росла и творчески мужала целая плеяда выдающихся композиторов, родившихся в первой половине XIX века и двинувших музыкальное искусство далеко вперед по пути романтического восприятия жизни: Берлиоз и Вагнер, Шопен и Мендельсон, Верди и Бизе, Брамс и Мейербер.

Всего за четыре года до рождения П. И. Чайковского в России, на сцене петербургского Большого театра, в 1836 году состоялась премьера оперы Глинки «Жизнь за царя», гениальная увертюра которой стала как бы увертюрой ко всей русской музыкальной классике. Уже утверждал свое творческое имя Даргомыжский, делал первые шаги в музыке Серов. Тогда же, в 30–40-е годы, появились на свет современники Чайковского — Балакирев и Бородин, Мусоргский и Римский-Корсаков, — ставшие основателями русской композиторской школы, известной под символическим названием «Могучей кучки». Вместе с ними Чайковскому суждено было стать продолжателем заветов основоположника отечественного музыкального искусства — Глинки, которому они поклонялись всю жизнь.

Впитав достижения предшествующих поколений музыкантов, Чайковский при жизни достиг поистине мировой славы, сумев сполна выразить и донести до слушателей новаторскую сущность своего композиторского дара. Поэтому не здесь — не в области художественного самовыражения личности — надо искать причины появления столь трагических страниц в творчестве гениального музыканта.

Несомненен духовный подъем и творческий взлет в музыке, в других сферах искусства. Совсем иная атмосфера царила в общественно-политической и социальной жизни Европы, и особенно в России. Объявленная в 1861 году «свобода» — отмена крепостного права — не изменила беспощадной сущности самодержавия. Мало что изменилось и позже. В конце семидесятых годов Чайковский писал: «Мы переживаем ужасное время, и когда начинаешь вдумываться в происходящее, то страшно делается… Счастье тому, кто может скрываться от созерцания этой грустной картины в мире искусства. К сожалению, в настоящее время я не имею возможности посредством работы забыться и скрыться». Но ведь именно в это время жил и воплощал в звуках свои мечты и думы, скорбь и страдания великий русский композитор, ибо, по собственному признанию, в своих сочинениях являлся таким, каким его сделали воспитание, обстоятельства, свойства его времени и его страны. И не удивительно, что современники Чайковского называли его «выразителем своей эпохи».

Конечно, он не мог до конца понимать подлинного смысла всего происходящего в России. Но он никогда не отделял своей судьбы от судьбы Родины. «Я страстно люблю русского человека, русскую речь, русский склад ума, русскую красоту лиц, русские обычаи, — пишет Чайковский. — Я артист, который может и должен принести честь своей Родине». Поэтому в его музыке возникали картины родной природы, рождались полные искреннего чувства народные музыкальные картины в Первой, Второй и финале Четвертой симфонии, в фортепианном цикле «Времена года». Когда композитор хотел выразить в музыке величие своей страны, то возникали — как эхо глинкинского «Славься!» — могучие раскаты аккордов Первого фортепианного концерта. Когда же суетная, обремененная условностями жизнь сталкивала его с неумолимой реальностью, в которой драматические обстоятельства «ужасного времени» переплетались с размышлениями о несложившемся личном счастье, то тяжелые раздумья приводили к ненавязчивой мысли о роке фатуме, душевное напряжение находило выход в трагедийном накале звучания музыки, вершиной которой стала гениальная Шестая симфония.

Еще раз вглядимся в портрет композитора. Сколько сделано за три десятилетия! Десять опер и три балета, семь симфоний (включая «Манфреда») и пять инструментальных концертов, сюиты, увертюры, фантазии, ансамбли и хоровые произведения, свыше ста фортепианных сочинений, более ста романсов. Какое поистине крайнее напряжение воли и титаническая работа необходимы, чтобы оставить потомкам такое огромное художественное наследие. И как же при этом расходовались совсем не беспредельные духовные и физические силы, истощалась невосполнимая нервная энергия!

Отойдем от полотна. Нам покажется сначала, что изображение с каждым шагом уменьшается… Но вместе с тем, словно бы издалека, все громче и величественнее начинает звучать музыка, что сделала его имя бессмертным, что уже больше столетия приносит радость, а порой, говоря словами ее автора, «утешение и подпору» миллионам людей.

Весенние, нежно-зеленые кроны деревьев обступили одноэтажный, с мезонином, дом, фасадом выходящий на проезжую улицу. Другая сторона его обращена к большому заросшему пруду, над блестящей неподвижной поверхностью которого словно вибрировал прозрачный воздух. На противоположном берегу пруда разместились невысокие строения с возвышающейся среди них старой церковью, а за ними — пологий холм, на вершине его и сейчас видны деревья когда-то густого леса.

Высоко поднявшееся солнце нагревало крышу дома, ярко, щедро и радостно освещало окрестности и весь небольшой городок, сохранивший обаяние старины и удивительно ощутимой близости к имени человека, ставшего гордостью своей необъятной и великой Родины.

Двери дома открыты. За ними не просто комнаты, где прошли первые дни и годы гениального мастера. Здесь можно представить мир его детства: хрупкие, запомнившиеся на всю жизнь впечатления; сказочные фантазии, давшие неожиданное и могущее эхо в последующем творчестве; звуки впервые услышанной им музыки, ставшей его призванием и трудным счастьем; первые радости и огорчения, глубина и серьезность которых были понятны, наверное, только ему.

Обширные комнаты выходят окнами в сад. Они тоже раскрыты, и легкий, свежий весенний ветерок слабо колышет шторы. Пробиваясь сквозь них, по стеклам и потолку беззвучно скользят золотистые отблески теплого майского солнца.

Наверное, гак было и полтора века тому назад, в 1840 году, когда 7 мая по новому стилю, а по старому 25 апреля появился на свет великий русский композитор.

Петр Ильич Чайковский родился за тысячу верст от Москвы и Петербурга, в небольшом заводском поселении Воткинск при старейшем железоделательном заводе Прикамья, на месте слияния двух рек — Вотки и Шаркана. «…Я вырос в глуши», — будет он вспоминать потом. И действительно, на большинстве географических карт России тех лет мы не найдем названия этого населенного пункта, возникшего вместе с основанием завода, в 1758 году, еще в царствование императрицы Елизаветы Петровны. Находясь в стороне от больших торговых путей, поселок рос не так уж быстро, а потому статус города Воткинск получил лишь в XX веке, в 1935 году, — почти через сто восемьдесят лет после своего возникновения.

Чайковские переехали туда в 1837 году. В семье Ильи Петровича Чайковского и Александры Андреевны, урожденной Ассиер, уже были дети — одиннадцатилетняя Зинаида (дочь отца от первого брака) и двухлетний Николай. Через три года в Воткинском доме появился на свет второй сын — Петя.

Родители маленького Пети представляли собой удивительно гармоничную, счастливую пару. В доме царила атмосфера любви и взаимного уважения. Доброта и мягкость характера Ильи Петровича, его честность и благородство были общеизвестны. Эти черты его личности сочетались с исключительной организованностью и требовательностью к себе, с блестящими организаторскими способностями. Ведь кроме большого числа заводских рабочих и мастеровых при начальнике Камско-Воткинского завода, в должность которого вступил Илья Петрович, в подчинении его находились и целый штат инженеров, приезжавших на службу из Петербурга, технические специалисты и служащие, а также утонченно образованные семьи английских специалистов, состоявших при заводе.

Илья Петрович был не только начальником завода, но и представителем высшей власти в этом удаленном от центра страны крае. В его распоряжении было даже небольшое войско в виде сотни казаков и офицеров, делавших власть начальника вполне ощутимой. Но он не злоупотреблял ею. Авторитет его зиждился на глубоких теоретических и практических знаниях, на незаурядных деловых качествах. Уже через полтора года службы на Воткинском заводе подполковник Чайковский был награжден орденом Станислава II степени. Еще через три года произведен в полковники, а спустя такой же срок был награжден орденом Анны II степени. Примечательно, что при этом, подымаясь по служебной лестнице, он оставался простым, лишенным всякой чопорности и высокомерия, добрым и отзывчивым человеком.

Александра Андреевна, окончив Петербургский сиротский институт, получила по тем временам хорошее образование. Она владела двумя иностранными языками, хорошо разбиралась в музыке, что свидетельствовало о ее тонкой и восприимчивой к прекрасному натуре. Она обладала врожденной музыкальностью, недурно играла на фортепиано и приятно пела. Изысканные, сдержанные манеры Александры Андреевны в соединении со скромностью и чувством собственного достоинства придавали ее облику безусловное обаяние. Будучи от природы чрезвычайно восприимчивым к музыкальным звукам, маленький Петя всей душой тянулся к матери. Именно Александра Андреевна первая подвела его к удивительному, полному чудесных перезвонов и диковинных голосов большому деревянному ящику на трех ножках, который все называли роялем. Эта огромная лакированная «музыкальная шкатулка», оказывается, могла откликаться на самое легкое прикосновение пальцев к клавишам, расходящимся налево и направо двумя рядами: черным, словно маленькие скамеечки, и белым, похожим на длинный забор, до конца которого сразу и не дотянешься. Александра Андреевна не стала первой учительницей музыки для своего сына. Скорее всего, их совместное пребывание за фортепиано было приятной забавой, сразу отвлекавшей достаточно бойкого ребенка от шумных детских игр. И все же, наверное, именно во время этих коротких встреч у чудесного инструмента и родилось их интуитивное взаимопонимание и единство в том волшебном эмоциональном истоке, который кроется в музыке, в каждой ее ноте. Петя полюбил рояль по-детски крепко: «поиграв» на нем, он целовал своего «друга», выражая этим накопившиеся в душе чувства. Однако вскоре его внимание привлекло другое «музыкальное существо». Это была оркестрика — механический орган, который Илья Петрович привез из Петербурга.