Читаем Клуб имени Черчилля онлайн бесплатно

Борька с тоской оглядел класс. Все смотрели на него строго, осуждающе. Ещё вчера вместе гоняли мяч на переменках, ходили на каток… Даже Колька Рыжов, двоечник чёртов, сколько раз у меня списывал, теперь волком смотрит. Да чёрт с вами, обойдусь.

Комсорг Катька Одинцова постучала карандашом по графину с водой.

— Тише, товарищи. Вот ты нам скажи, Боря, где ты такое услышал — дескать, немецкие автоматы лучше, чем наши, советские.

— Ну, я же сказал — в госпитале, раненый солдат говорил.

— А почему ты не сигнализировал? Ты же понимаешь, что это клевета на Красную Армию? И кто такой этот солдат, ты, хоть фамилию спросил?

— Нет, не спросил.

— Вот видишь, потерял комсомольскую бдительность. В то время, как Красная Армия храбро сражается против немецко-фашистских захватчиков, ты не сделал ничего, чтобы пресечь вредные слухи, порочащие нашу армию. Ну и что ты теперь скажешь?

— Не знаю…ну, виноват.

— Не «ну», а кругом виноват. В общем, так, есть предложение. Комсомольца Бориса Гальперина за потерю бдительности из комсомола исключить. Ходатайствовать перед дирекцией школы об исключении его из школы. Таким не место в наших рядах. Кто за исключение Бориса из комсомола, прошу голосовать.

Поднялся лес рук. Боря оглядел класс. Хоть бы кто-нибудь не поднял руки! Нет, все, как один. Пропади вы все пропадом, пойду на завод работать, хоть рабочую карточку дадут, голодать не будем. Вот, только, как матери сказать, у неё больное сердце…

— Прошу опустить, — голос Катьки продолжал звенеть, — на этом комсомольское собрание десятого «Б» считаю закрытым.

Катя засунула в портфель свои книги, тетради, собираясь идти домой. В класс вошёл завуч.

— Одинцова, зайди в комитет комсомола. Там один товарищ хочет с тобой побеседовать.

Постучав, Катя несмело вошла в кабинет секретаря комитета комсомола. Секретарь сидел сбоку своего стола. На его месте сидел мужчина средних лет, в темно-зеленом кителе. Офицерские галифе были заправлены в белые бурки, подшитые кожей. Такие бурки выдавали командирам и большому начальству.

— Ну, проходи, Катерина, — сказал секретарь, — познакомься, это Анатолий Сергеевич. Он хотел бы задать тебе несколько вопросов.

Катя села на краешек стула, вопросительно взглянула на Анатолия Сергеевича.

— Катя, мы давно присматриваемся к тебе, — Анатолий Сергеевич открыл пачку «Казбека», — дирекция и учителя рекомендовали тебя с лучшей стороны. Комсорг класса, хорошая дисциплина, успеваемость…

— Ну, какая там успеваемость, недавно трояк схватила по тригонометрии.

— Это дело поправимое. Думаю, ты человек надёжный. Мы хотим тебе поручить задание государственной важности. Как ты на это смотришь?

— А какое задание.

— Я не могу тебе всего рассказать, это государственная тайна. Единственное, что могу сообщить — это работа с иностранцами. Ты не спеши, Катя, подумай, как следует. Потом, денька через два нам сообщишь. Добро?

— Хорошо.

— Только ты же понимаешь, об этом не должен знать никто, даже твои родители.

Отец Кати собирался в вечернюю смену. Мать вытащила чугунок из печки и начала делать ему «тормозок» — несколько варёных картошин в «мундирах», луковицу.

— Катя, ты сегодня чего так поздно? — Спросила мать.

— У нас сегодня в классе было комсомольское собрание.

— И про что вы там говорили?

— Выгнали Борьку из комсомола, а из школы он сам уйдёт.

— Это какой Борька — из эвакуированных, что ли? — мать выложила несколько картошин из чугунка на газету.

— Ну да, Гальперин. Он с матерью живёт.

— А за что вы его так?

— Пусть не болтает. В госпитале начал нести чо попало. Наши, дескать, автоматы хуже немецких. Вот теперь и получил своё.

— Эти евреи — народ ненадёжный, себе на уме, — вмешался отец, — ты, дочка, держись от них подальше.

— А мне работу предложили, — похвасталась Катя.

— Какую работу? — отец снял с вешалки телогрейку.

— Не велено сказывать.

— Ну, ты хоть намекни, — мать вытерла тряпкой стол, — чего делать-то?

— Этот дяденька говорит, важное задание, работать с иностранцами в Москве.

— А что это за дяденька? — насторожился отец.

— Ну, солидный такой, в бурках и френче.

— Похоже, из органов. Ну и ты как, согласилась?

— Не, я ещё думаю. Может, и откажусь.

— Гляди, не вздумай отказываться, — отец взял со стола

свой "тормозок", завёрнутый в газету, — там шуток не любят.

— Да ты чо несешь-то, старый, — запричитала мать,

ты погляди, дитё ещё совсем, куды ей? Пропадет она там.

— Цыц, дура старая! Не понимаешь, чего они с нами

могут сделать? Откажется Катька — всем нам каюк.

Поезд из Свердловска в Москву шёл медленно. Подолгу стоял на полустанках, пропуская вперёд военные поезда. Катя видела в окно, как мимо, не снижая скорости, проносились составы, где на платформах стояли, укрытые брезентом, танки, артиллерия. Из-под брезента торчали стволы орудий. В эти мартовские дни 42-го фронт медленно отходил от Москвы на запад и из Урала, Сибири шли и шли составы.

Наконец, поезд приполз на Казанский вокзал. Было уже тепло, таял снег, не то, что в её родном Свердловске, где по утрам солнце пробивалось через морозную мглу, часто срывались снежные метели.

Перейдя площадь перед вокзалом, Катя подошла к милиционеру, показала адрес, записанный на листке бумаги Анатолием Сергеевичем. Милиционер долго рассказывал, как пройти, постоянно приговаривая: «Это просто, гражданочка». Большую часть пути Кате пришлось пройти пешком. Трамваи ходили очень редко и нерегулярно. Катю поразила суета и толпы народа на улицах Москвы. Окна во многих домах были ещё заклеены крест-накрест бумажными лентами, хотя бомбёжки давно прекратились. Катя шла по подтаявшему снегу, с трудом таща тяжёлый фибровый чемодан. Подойдя к большому серому зданию, она постучала в массивную дубовую дверь. Никого. Катя постучала ещё, потом начала бить в дверь ногами. Наконец, дверь приоткрылась и показалась немного заспанная физиономия солдата в офицерской гимнастёрке и фуражке с синим околышем.

— Ну, чего шумишь? Ты знаешь, что здесь не положено

ходить? А ну-ка предъяви документы.

Катя достала из внутреннего кармана паспорт, письмо от Анатолия Сергеевича.

— Подожди здесь, — солдат забрал документы и исчез,

закрыв дверь.

Минут через пятнадцать дверь снова отворилась и показался всё тот же солдат.

— Ну, проходи, коль пришла.

Катя зашла в полутёмный коридор. Справа находилась конторка, похожая на будку вахтёра, которую она видела на заводской проходной. Солдат зашёл в будку, написал что-то на бумажке.

— Иди на третий этаж, комната 32. Там тебе расскажут,

что к чему.

Дверь в кабинет была обита листовым железом. Чёрной масляной краской было выведено число 32. Катя постучала и после глуховатого «Войдите!» открыла дверь. Войдя, Катя оказалась перед деревянным барьером. За барьером возле окна сидел офицер, Катя не смогла разглядеть, сколько «кубарей» было на петлицах у офицера, поэтому, она молча протянула документы. Солдат, сидевший у стены, подошёл к барьеру, взял документы и принёс их офицеру. Офицер сказал:

— Подожди в коридоре. Тебя вызовут.

Катя вышла в коридор. Скамеек в коридоре не было, Катя прислонилась к стенке. Прошло около получаса, пока дверь не отворилась.

— Одинцова? Заходи, — сказал солдат и ушёл на своё

место.

К барьеру подошёл офицер.

— Так, Одинцова. Вот тебе документы — временное

удостоверение, наряд на обмундирование. Подойди на первом этаже к Эльзе Томашюнас. Тебе покажут на вахте.

Эльза Томашюнас — высокая, несколько сухопарая и нескладная женщина, лет тридцати пяти, стояла возле полок, пересчитывая сложенные одеяла и что-то записывая в блокнот. Белесые прямые волосы падали ей на глаза. Яркий свет лампы, свисавшей на шнуре с потолка, отражался в эмалевых прямоугольниках в петлицах гимнастёрки Эльзы. Катя уже знала от Анатолия Сергеевича, что прямоугольник в петлице означал звание лейтенанта Госбезопасности.

— Новенькая? Прохоти-прохоти, — Эльза говорила с эстонским акцентом, растягивая слова и заглушая согласные, — Тафай тфои токумееенты.

Эльза долго и тщательно изучала бумаги Кати, потом сказала:

— Постафь свой чемодан сюда. Вот тебе постельные принадлежности, держи обмундирование. Пошли со мной.

Они пошли по длинному коридору, вышли на задний двор, пересекли небольшой дворик, где из-под таявшего снега была видна пожухлая трава. Эльза открыла дверь двухэтажного здания, выкрашенного в бледно-жёлтый цвет. По обе стороны полутёмного коридора были двери в комнаты. В конце коридора располагалась душевая. Эльза открыла одну из дверей. В маленькой темноватой комнате стояли две солдатские койки, одна из них была пустая.

— Сдесь путешь шить. Располагайся. Тфоя соседка

коро придёт с занятий, она всё тебе объяснит. Завтра подъём в шесть часов.

Катя застелила койку и уселась на одеяле, поджав под себя ноги. Вспомнилось, как её провожали мать, сестрёнка на вокзале в Свердловске, как мать наказывала — ты там береги себя, не балуй, слушайся начальство. Как там они? Как отец, всё так же днюет и ночует на заводе?

— Эй, проснись! Ты новенькая?

Катя открыла глаза. Перед ней стояла девушка с круглым лицом, покрытым веснушками. Светлые, пшеничного цвета волосы были заплетены в короткие косички.

— Меня зовут Таня, Таня Седых, я из Калуги. А тебя

как?

— Катя, я из Свердловска.

— Ого, это какая же даль! А чо там, большой ли

город, Свердловск?

— Большой, заводов много.

— Ты, небось, жрать хочешь?

— Есть маленько.

— Айда на пищеблок, там как раз ужин начинается.

В большом зале, который Таня называла пищеблоком, уже собирались курсантки. Подходили к окну раздачи, брали тарелку с картошкой и котлетой. Эльза Томашюнас, стояла у окошка и вручала каждой вилку и нож. Когда все расселись, Эльза громко объявила:

— Внимание! Путем учиться правильно есть. Возьмите

вилку в левую руку, нож в правую. Без команды не начинать!

Шум постепенно стих. Кто-то пропищал:

— Я не умею есть левой рукой!

— Теперь делайте, как я. Отрезаете маленький кусочек

котлеты ножом, — Эльза прошла между столов, затем остановилась возле стола, где сидела Катя. — Как ты держишь вилку, корова? И не отставляй ты свой мизинец, как купчиха!

Уроки «хороших манер», как называла их Эльза, проходили трудно, но Эльза была настойчива и неумолима. Постепенно, день за днём, она превращала неотёсанных девчонок в светских дам.

Большую часть времени занимал английский. Преподаватель — длинный, худой, которого почему-то звали Питер Иванович, держался отстранённо, никаких лишних разговоров не допускал. Его очки в круглой металлической оправе сверкали каким-то устрашающим светом, Катя всегда немного робела, когда он называл её фамилию.

По утрам проводили политзанятия. Эльза читала сводки Совинформбюро о положении на фронтах. Иногда Эльза поручала проводить политзанятия комсоргу Наташе Чугуевой — высокой, статной девушке с густой гривой каштановых волос. Постепенно Катя научилась пользоваться столовыми приборами, старалась говорить по-английски правильно, тщательно выговаривая слова.

Однажды, заканчивая политзанятия, Эльза объявила:

— В общем так, мои милые. Через неделю в нашем

заведении состоится вечер. Будут приглашены курсанты военного училища. Проверим ваши манеры и умение работать с мужчинами.

Эльза выдержала паузу, подождала, пока утихнет радостный шум.

— Чугуева! Какая комната сегодня дежурная?

— Двенадцатая!

— Одинцова, Седых — после обеда заступить в наряд.

Убрать клубное помещение. Обратитесь к Петровичу, пусть наладит радиолу.

Петрович работал завхозом, но делал много всяких работ — чинил всё, что нужно, был на все руки мастер. С утра до вечера он сновал от кухни к каптёрке, возился во дворе, волоча ногу, покалеченную ещё в гражданскую. Носил он матросские штаны-клёш, заправленные в старые керзачи, потёртый пиджак, под которым виднелась латанная — перелатанная тельняшка. Седые усы приобрели грязновато-жёлтый цвет от дыма трубки, которую Петрович не выпускал изо рта. Любимым выражением его было «йохом-бохом». Этим непонятным словом он выражал чувства, которые нормальный мужик выразил бы матом. Но материться было нельзя — командование не велело. Девушки часто обращались к Петровичу со своими нехитрыми нуждами — дверцу в тумбочке починить, окно уплотнить, чтоб не дуло — Петрович безропотно строгал, стучал молотком, добродушно ворча себе под нос что-то про «этих чёртовых девок».

Вечер удался на славу. Ребята из соседнего училища в наглаженных гимнастёрках, надраенных до зеркального блеска сапогах были вежливы и галантны в меру того, как они это понимали. Катю всё время приглашал курсант с белобрысой чёлкой, зачёсанной набок и со следами прыщей на лице. Заиграли «Утомлённое солнце» и он снова пригласил Катю. Танцуя, он старался прижимать Катю к себе, она в меру сопротивлялась.

— Мы уже который танец танцуем, а не знакомы. Меня зовут Коля. А тебя?

— Катя.

— Очень приятно. Ты давно здесь?

— Уже три месяца. А ты как?

— Я через год заканчиваю.

Пластинка доиграла до конца. Катя и Коля отошли к стенке.

— Жарко тут. Может выйдем? — спросил Коля.

Они вышли из зала и пошли по коридору.

— А в какой комнате ты живёшь?

— Вот в этой, номер двенадцать.

— Зайдём?

Катя открыла дверь в тёмную комнату. Вслед за ней зашёл Коля и плотно закрыл за собой дверь. Он обхватил Катю и плотно прижал к себе. Животом, грудью Катя почувствовала его желание, она почувствовала его тело, напрягшееся и разгорячённое. Сладкая истома охватила Катю, она слабо сопротивлялась, но Коля всё сильнее прижимал её к себе. От него шёл запах пота и папирос, он дурманил Катю, возбуждал её желание.

— Да не дёргай ты так, платье порвёшь, — Катя тяжело

дышала, — ты что, в первый раз?

— Ага, а ты, вижу, тоже в первый?

Катя ничего не ответила.

Когда они снова вошли в зал, вечер подходил к концу. Играл последний танец, несколько пар кружились в центре зала. Танька Седых быстро взглянула на Катю и Колю и как-то хитро улыбнулась.

— Ты чего, Таньча? А где твой кавалер, сбежал? — Катя

почувствовала, что голос её не слушается, ей казалось, что всё на неё смотрят, все знают, что они делали с Колькой в её комнате.

— Сказал, что ему пора по делам и смылся.

— Найдёт, если захочет.

На очередном политзанятии Эльза объявила, что через месяц обучение заканчивается. Потом, сказала Эльза, вам поручат ответственное задание. Весь месяц до конца занятий Катя ждала, что Коля как-то объявится, найдёт её, но Коля не показывался. Танцев больше не устраивали и Катя постепенно стала забывать всё, что произошло в тёмной комнате. Наступила пора зачётов и стало не до воспоминаний.

После зачётов вся команда собралась в ленинской комнате или «красном уголке», как называла Эльза. После прочтения очередной сводки Совинформбюро Эльза объявила:

— Ну, всё, мои милые. Собирайте свои манатки. Завтра

мы все уезжаем в Архангельск для выполнения особо важного задания.

— А какое задание? — подняла руку Танька.

— Вам расскажут на месте. Завтра в десять ноль-ноль

всем быть готовым — отправляемся на вокзал. А сегодня — всем собираться!