Читаем Пятый угол онлайн бесплатно

Кровать была установлена изголовьем к широкому окну — с недавнего времени единственной связи человека с природой, точнее, с небольшим кусочком сельского пейзажа.

Если выпадала нечастая для Англии удача, и тучи обходили дом стороной, мужчина подставлял свои, покрытые старческими пятнами руки, солнечному лучу, а в долгие ночные часы следил за причудливым, похожим на лик человека рисунком лунных гор.

Он был далеко не молод, хотя и не глубокий старик. Но сердце, да и не только, подкачали, ограничив в движениях, приковав к бесконечным лекарствам и процедурам. Но только тело, не голову. В награду или наказание Всевышний оградил от старческого маразма, оставил трезвый ум и память, способность координировать жизнь Семьи, фиксировать деградацию собственного организма и понимать, как мало осталось от его «шагреневой кожи».

Мужчина имел многое из того, о чем только мог мечтать смертный на исходе лет: многочисленных и любящих родных, безукоризненное внимание и уход, достаток, нажитый многолетним трудом, но не было душевного покоя. Он был умен и опытен, чтобы не предвидеть возможных осложнений. Память услужливо перелистывала страницы великой Книги: «Ибо знаю я, после смерти моей развратитесь вы и сойдете с пути, который я указал вам, и постигнут вас бедствия в конце дней…»[1]

Все чаще, особенно в часы ночного одиночества, когда вступал в свои права оркестр шорохов, понимал, что он уже взошел на свою последнюю вершину Нево[2] и должен дать благословение тем, кто унаследует его дела на земле.

Наум устало откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Рядом, у окна, еще никто не сидел, однако самолёт постепенно заполнялся пассажирами, и надежда на то, что у него останется какая-то степень свободы, таяла с каждой минутой. Taк оно и случилось: возле его ряда остановилась молодая женщина, с трудом затолкнула объёмистую сумку в верхнее багажное отделение и обратилась с просьбой пересесть в кресло у окна. Так как он несколько помедлил с ответом, женщина спокойно, даже немного сурово объяснила, что боится летать на самолетах, особенно у окна. Тон просьбы напоминал, скорее, чтение протокола какого-то собрания, и Наум подумал, что попутчица либо не настроена на шапочное знакомство, либо устала до такой степени, что нет сил даже для маленькой улыбки или лёгкого кокетства.

И тот, и другой варианты вполне устраивали его: после бессонной ночи в дороге и в аэропорту, томительной процедуры прохождения багажного контроля и таможенного обряда, меньше всего хотелось каких-либо контактов. Через окно иллюминатора было видно, как холодный осенний ветер с дождем заставлял съёживаться пассажиров у трапа самолёта, а тяжелые нависшие тучи обещали приличную болтанку на взлете.

В свои пятьдесят он налетал много километров на разных самолетах и в разную погоду, научился спокойно и терпеливо переносить все неудобства, мог быстро расслабиться и заснуть еще до взлета, но сегодня, как и в последние несколько дней, его не покидало ощущение дискомфорта и даже легкой тревоги. На то было две причины: впервые вылет заграницу и сразу в — Лондон, но главное то, почему он туда направляется.

Ситуация была нестандартная: трудно проанализировать возможные варианты развития событий как там, в стране туманного Альбиона, так и после возвращения в Москву. Это сложнее, чем решение многоходовых шахматных задач, где все зависит только от его аналитических способностей, терпения и умения быстро оценивать наиболее вероятные комбинации.

Задумавшись, Наум не заметил, что самолет уже закончил разбег по земле и начал круто набирать высоту. Соседка сидела, закрыв, точнее зажмурив глаза и крепко вцепившись в подлокотники кресла. «Наверное, она в такой же позе сидит в зубоврачебном кресле перед началом болезненной процедуры», — подумал Наум. Он удобнее устроился в кресле, и мысли снова стали возвращаться к предстоящим проблемам.

В конце концов, сейчас он не может предугадать развитие событий, но нужно еще раз вспомнить и систематизировать все детали. Когда же это началось для него? Кажется, в 1951 или 52 году, когда он, уже студент университета, случайно услышал разговор родителей о нарастающем в стране антисемитизме, арестах видных писателей, врачей и ученых, преимущественно евреев, и мрачной перспективе. Собственно, он и сам чувствовал, как нагнетается атмосфера в университете и изменяется отношение к нему некоторых друзей и знакомых. Из беседы родителей также понял, что кто-то из близких родственников раньше эмигрировал за границу и этот факт может усугубить и без того тревожную ситуацию.

Через несколько дней, оставшись наедине с мамой, он попросил рассказать об этом человеке. Мама смутилась:

- Откуда ты это знаешь?

Пришлось сознаться, что стал невольным свидетелем их разговора, но обещал как уже достаточно взрослый и серьёзный человек сохранить в полной тайне всё, что узнает от неё. Было видно, что мама нервничает, без всякой цели перекладывает вещи на столе, поправляет причёску. Наконец, после нескольких минут молчания, она подошла, положила руку ему на плечо и сказала:

- Ты, действительно, уже взрослый и видишь, как тяжело всем живётся, особенно нам, евреям. Не нужно тебе объяснять, почему. Если то, что я тебе сейчас расскажу, выйдет за пределы нашего дома, это может печально кончиться для всей семьи…

Наум почувствовал, что сидит в напряженной позе, пристегнутый ремнями к креслу; самолёт уже набрал высоту, и стюардессы разносят прохладительные напитки. Когда одна из них подкатила тележку к их ряду, соседка попросила таблетку от головной боли, и Наум непроизвольно отметил её хорошее английское произношение. Сам он мог свободно читать техническую литературу, но отсутствие разговорной практики доставляло определённые трудности при общении на непрофессиональные темы. Стюардесса вернулась без таблетки, но с извинениями.

Вдруг соседка повернулась к Науму:

- Что же я буду делать? Так сильно болит голова! — И выражение её лица, и тон выражали полную растерянность.

- Если позволите достать сверху сумку, думаю, смогу вам помочь, — предложил Наум.

Приняв сразу две таблетки анальгина, женщина откинула спинку кресла, устроилась удобно и закрыла глаза, дав тем самым понять, что не расположена к дальнейшей беседе.

Наум вновь мысленно вернулся к разговору с мамой. Он запомнил его содержание почти дословно, и сейчас вновь, как с магнитофонной ленты, звучал её голос.

«Твой отец родился в маленьком местечке недалеко от Одессы. Семья была небольшая: родители, твои бабушка и дедушка, и старший папин брат Давид. Была ещё сестра, но она умерла в малолетнем возрасте. Дедушка имел своё дело, и семья жила в относительном достатке. К началу Первой мировой войны они переехали в Одессу, поскольку дедушка как купец первой гильдии имел право жить за чертой оседлости. В 1916 году Давида несколько раз пытались «забрить» в солдаты, но дедушка как-то отодвигал это событие. Однажды он пришел домой очень взволнованный и сказал, что ситуация на фронте резко ухудшилась, мобилизуют всех молодых людей подряд, и ему вряд ли удастся освободить Давида. Бабушка, конечно, молилась, плакала и причитала, что для мальчика, особенно религиозного еврея, это верная и быстрая смерть.

Сам Давид, получивший дополнительное образование на одесских улицах и во дворах, относился к мобилизации более спокойно, нежели родители, но это не снимало состояния тревоги в семье. Бабушкины ли молитвы и слёзы или настойчивые дедушкины старания принесли свои плоды: через несколько дней вечером дедушка сообщил, что в Аргентину отправляется торговое судно с зерном, принадлежащее его компаньону; под чужим именем Давид уже оформлен матросом, и надо готовиться к отплытию.

За день до отправления судна дедушка посадил сына возле себя и сказал:

— Ты уходишь в большое плавание, где будет очень и очень трудно. Скорее становись мужчиной, и Бог тебе поможет. И ещё. Я копил деньги для своих детей — тебя и Гершеля, но сейчас перевел их все в банк Буэнос-Айреса. Если тебе будет очень трудно, ты сможешь воспользоваться всей суммой. Но постарайся их зря не тратить и помни что ты — старший, и Гершелю нужна будет твоя помощь. — С этими словами дедушка передал Давиду конверт с письмом, координатами банка и фамилией человека, который поможет ему первое время.

Во избежание возможных неприятностей для семьи через несколько дней после отъезда Давида дедушка обратился в полицию, сообщив об исчезновении сына. После долгих расследований он был объявлен без вести пропавшим, а об истинном положении дела знали только дедушка и бабушка, а позднее — и твой отец.

Затем накатила революция, гражданская война, еврейские погромы и грабежи. В 1919 году дедушка умер от воспаления легких, а бабушка с твоим отцом оказались в Киеве, у ее родственников. В надежде получить какое-нибудь сообщение о Давиде она написала свой адрес друзьям и знакомым в Одессу, но шли годы, а весточки от Давида не было».

На этом месте рассказа мама надолго замолчала. замерла у окна спиной к Науму, и ему показалось, что эта история не имеет продолжения. Несколько минут стояла напряженная тишина, и вместе с ней в комнату вползали осенние ранние сумерки. Наум уже хотел задать маме вопрос, но она повернулась к нему и продолжила.

«Все это рассказал мне твой папа, после нашей женитьбы, но не сразу, а через несколько лет, когда тебе уже было три или четыре года. Тогда меня удивил не сам факт отъезда и молчания Давида — в период революции и гражданской войны это было массовым явлением, — а поведение бабушки: ни на минуту она не позволяла себе и другим усомниться в том, что Давид жив. Действительно, мужественная и волевая женщина, стойко переносившая все удары судьбы: смерть дочери, потерю мужа, отъезд и молчание Давида, да и нелегкие годы, когда в одиночку воспитывала сына. И в конце концов ее терпение было вознаграждено.

Случилось это в середине 1937 года. Тогда отца уже перевели на работу в Москву, и мы вчетвером жили в двух комнатах большой коммунальной квартиры. Чтобы понять наши чувства и переживания надо вспомнить, какие это были тяжелые и мрачные годы: ежедневно газеты разоблачали «врагов народа» — людей, которые еще вчера были уважаемыми руководителями или народными героями. Да и простые граждане, не имевшие никакого отношения к политике, исчезали бесследно. Никто не мог чувствовать себя в безопасности, а за сам факт наличия родственников за границей кара следовала незамедлительно. Но беда, слава Богу, обошла нашу семью стороной.

Однажды, зимним вечером, раздался звонок в парадную дверь и, на счастье, я оказалась рядом и открыла ее. На пороге, опираясь на трость, стоял мужчина средних лет в кожаном пальто; он спросил Бориса Иосифовича или Лею Самуиловну — твоих дедушку и бабушку или их родственников. Вначале я растерялась, ничего не могла понять и автоматически пригласила его войти в комнату. Он представился корреспондентом какой-то газеты, назвал свою фамилию и показал документ. Отца еще не было дома. Я сказала, что это квартира Вольских, и он может поговорить с Леей Самуиловной. Гость вежливо, но настойчиво попросил бабушку показать паспорт, и я никогда ранее не видела, чтобы у нее так дрожали руки и губы: она почувствовала, что прилетела долгожданная весточка от сына.

Рассказ пришельца был очень коротким и потому, что он был мало знаком с Давидом, и потому, что очень торопился. Уже более трех недель, как он вернулся из Испании, откуда посылал репортажи о событиях гражданской войны. По просьбе Давида и через своих коллег в Одессе узнал наш бывший киевский адрес, а там сообщили московские координаты.

В Испании, возле Барселоны, корреспондент встретился с Давидом, где тот командовал каким-то подразделением Республиканской армии. Во время одной из непрекращающихся атак немецкой или итальянской авиации мужчина был контужен и тяжело ранен в ногу; Давид буквально на себе под обстрелом вынес его с поле боя, а затем организовал срочную эвакуацию вместе с несколькими ранеными в Барселону. Поскольку советские военные и корреспонденты газет присутствовали в Испании под вымышленными фамилиями, Давид только перед отлетом догадался, что он из России и поэтому успел написать только короткую записку с фамилией и адресом в Одессе, а на словах просил передать, что помнит и любит.

Под умоляющим взглядом бабушки гость еще немного времени рассказывал действительные или вымышленные подробности, затем извинился, что очень торопится. Уже у самой двери остановился и сказал:

— Если я снова полечу в Испанию, то зайду за письмом. Быть может, судьба сведет нас опять с вашим замечательным сыном. — Несколько секунд гость постоял в нерешительности и добавил: — Никто не должен знать о моем визите.

Бабушка ничего не ответила, подошла к гостю ближе, встала на цыпочки и поцеловала в щеку. Но он больше не зашел, а через несколько месяцев мы прочли в газете список очередных «врагов народа», в том числе и его фамилию…»

Наум почувствовал, что его трясут за плечо.

- Нужно открыть столик для еды. Или вы не голодны? — спросила соседка. — У вас тоже болит голова?

- Почему вы так решили?

- Вы во сне стонали и с кем-то спорили.

- Это был сон наяву и не очень веселый.

Взгляд женщины выразил участие; несколько секунд она на что-то решалась.

- Знаете что? Вы почти спасли мне жизнь участием и таблетками, а теперь я хочу исправить ваше настроение. — Она достала из сумки небольшую коробку, из которой появились бутылка водки, выполненная в виде фляжки, и две рюмки. — Везу сувениры друзьям в Англию, пусть на один будет меньше. Или вы не пьете водку?

- Не пью маленькими рюмками, — пошутил Наум. — Самое приятное — пить водку из граненых стаканов, на газете, с натюрмортом из селедки, лука и черного хлеба. Конечно с друзьями.

- Где я сейчас найду вам газету? — в тон ответила соседка.

Уже когда на столиках стояла еда и была выпита первая рюмка за знакомство, Наум решил продолжить беседу в том же полушутливом тоне, почувствовав, что соседка поддержит его.

- Вы не против выпить по второй рюмке, за знакомство? Я не предлагаю сразу на брудершафт, но хотя бы представиться друг другу по имени-отчеству…

- С удовольствием. Наливайте и начинайте представляться.