Читаем Я и мой автомобиль онлайн бесплатно
Роман-фельетон (журнальный вариант)
ЧАСТЬ I
«ЗИМА ТРЕВОГИ НАШЕЙ»
От автора
Во двор въезжает катафалк. Должно быть, это за мной. Он въезжает не торопясь, как не торопятся к последнему делу, которого все равно не избежать. Три дорожки начинаются у въезда в наш двор. Катафалк выбирает правильную. Он точно выбирает куда ехать, потому что никто на свете не знает дорогу лучше, чем катафалк, последняя колесница.
Сложно устроена жизнь, если над нею задуматься, ибо если над нею не задумываться - она устроена гораздо проще. Она состоит главным образом из надежд и крушений. Но этот весьма скудный набор мало кого устраивает. Он вызывает суетное желание найти в жизни еще какую-нибудь составную часть.
Бывало, сочинитель книги Экклезиаст махал рукой на это дело. Он как-то облегчал свою задачу. Все, мол, суета сует, не более того. Есть, мол, время надеяться и время разочаровываться, есть, мол, время собирать камни и время бросать их. И все. Познание, мол, умножает скорбь, и поди разбери что чего умножает...
Я тоже не пытаюсь разобраться в этом.
Я нетерпеливо вглядываюсь из своего окна в катафалк и пытаюсь прочесть белые трафаретные буквы под черной каймой на заднем его борту. Я вглядываюсь в них как в скрижали своей судьбы и ничего не могу разобрать. Снег, холодный снег, навалившийся за ночь на наш двор, ослепляет меня своей незапятнанной чистотой.
Утро началось крушением... Поезд бытия спотыкался на стыках чередований. Все предопределено, и случая не будет...
Но в том-то и дело, что именно в это время - где-то совсем рядом - случай допивал свой утренний чай. Он допивал чай, доедал «ветчинно-рубленую» колбасу и надевал ушанку голубого искусственного меха, завязанную на темени желтыми шнурками. Он надевал ватник и, хлопая белесыми ресницами, выходил на большую дорогу доставлять надежду отчаявшимся.
Надо быть твердым. Надо всегда быть твердым до конца. Медные тарелки оптимизма лежат в нашей душе, как в чулане. Звонкие тарелки ждут своего часа, и горе тому, кто позабыл, чем владеет.
Похоронная колымага везет мне удачу.
Из катафалка выскакивает мой приятель Генка. Когда-то он взял у меня червонец, чтобы достать полуось. Теперь он старается не напоминать о червонце, чтобы не огорчать меня... Он задирает голову в голубой ушанке и машет мне руками. Он ухмыляется сладостной улыбкой избавителя, и белесые ресницы трепещут на его кирпичном лике. Он пристраивает рукавицы рупором ко рту и орет на весь мир: - Главное - не тушеваться!
Он совершенно прав. Похоронная колымага ждет, обратив ко мне свой гостеприимный зад.
Мне пора. Медные тарелки цокают марш. Я тороплюсь, подгоняемый гражданским чувством коллективизма. Катафалк принадлежит не мне одному, и времени, отпущенного на меня, у него в обрез.
Незнакомый шофер возится у широкой задней дверцы. Сколько они с меня сдерут за возвращение надежды?
Носом к катафалку стоит мой старый автомобиль, холодный и неживой. Генкина ватная спина торчит из крокодильей пасти раскрытого капота. Незнакомый шофер ладит трос...
Катафалк начинает движение с привычной величавой медлительностью и вдруг неприлично срывается с места и мчится вокруг заснеженного садика, ревя на поворотах и швыряя мой автомобиль из стороны в сторону. Автомобиль не отцепляется. Он прочно прицепился к хвосту последней колесницы. Катафалк бешено кружит его по двору.
Ах, Генка, мой ангел-хранитель из коммунхозовского гаража! Откуда ты знаешь, что я барахтаюсь в омуте беспомощности? Как ты узнаешь, что иссякло время надежды и наступило время отчаянья?
Я не люблю, когда кто-нибудь смотрит, как я завожу свой автомобиль, когда нескромный взор проникает в нашу интимную жизнь.
Мимо нас спиною к ветру ковыляет на негнущейся ноге Яков Михайлович Сфинкс, мой старый школьный учитель истории.
- Ты всегда был легкомысленным мальчиком, - говорит он, - сейчас ты столкнешься с какой-нибудь машиной... И будешь платить за ее ремонт!
- Яков Михайлович! Не мучьте меня. Скажите мне лучше - все ли на свете предопределено?
- За один такой вопрос тебе полагается двойка, - отвечает он.
Я выпрямляюсь, ручка звякает о холодный бампер. Яков Михайлович ковыляет дальше, притоптывая по-стариковски.
Мимо нас с автомобилем шествует большой активный пенсионер Григорий Миронович. Он идет, не боясь ветра, отдуваясь апоплексическим здоровьем. Он несет набитую авоську. Выпученные глаза его слезятся поздней слезой.
- Возитесь все, - отдувается он. - Машина должна иметь гараж. Инвалиды имеют право на гараж. А вы не инвалид. Имеет тот, кому положено. А вам пока не положено... Иметь частный автомобиль - это типичная отсебятина...
И он влечет свою авоську вперед сквозь ветер и мороз...
...О время, отпущенное нам для чередования надежд и крушений, но уходящее на заводку автомобиля!
Надо работать. Работать-работать, как говорили древние римляне. Любили они складно разговаривать. Что ни слово - то латинская поговорка. А недавно один римлянин сказал мне:
- Автомобиль - двигатель прогресса!
Такую латынь можно было сморозить, только разомлев в теплом гараже.
Таково было утро. Но и оно прошло, как проходит все на свете. Я выхожу на мороз и вдыхаю чистый озон, едва тронутый маслянистым душком отработанного бензина.
Во дворе, переминаясь с ноги на ногу, небольшая толпа наблюдает за странными похоронами.
- Кто, не знаете?
- Да этот... С десятого этажа... С однокомнатной...
- А автомобиль зачем таскают?
- Так он же был одинокий...
- А... Значит, так их и повезут обоих?
- А куда ж машину девать?..
Я появляюсь весьма стеснительно.
- А вот и он сам,- говорят в публике с уважением.
Кто-то вздыхает от сомнений. Кто знает, как это все понимать. Генка льет дымную воду и, глядя на меня, отчаянно хлопает белыми ресницами и улыбается во всю кирпичную физиономию:
- Главное - не тушеваться. Теперь можно и за бутылкой ехать.
Это уже намек. Генка деликатен.
Я роюсь во всех своих многочисленных карманах, наскребаю рубля на полтора мелочи и копеек на семь табачных крошек. Я честно гляжу Генке в светлые глаза.
- Вот все, что у меня есть, Гена.
- Маловато, - говорит он, принимая мои сбережения.- Шоферу надо дать. Новый парень.
- То-то я смотрю --незнакомый, - говорю я, стараясь перевести разговор.
- А он у нас раньше работал,- охотно поясняет Генка.- Потом в седьмой базе был на самосвале. Но не понравилось. А у нас лучше - тихое дело. Отвезешь - и в гараж.
- Да, да, конечно. У вас дело тихое...
- Надо вам провода менять. Когда аккумулятор переберем - поменяем провода. Катушку нужно новую, акселератор, тяги. .
- Гена, Мы же недавно делали ремонт...
- А время не стоит. Ну, давайте еще рубль...
- Нету, - говорю я,- ни копья...
- Ну займите...
И тут я не выдерживаю:
- Генка, ты нахал! Где червонец за полуось? Он не обижается:
- Ладно, разочтемся, главное - не тушеваться.
Автомобиль ревет, вызывая активную жалость. Из выхлопной трубы катафалка струится тихий упокойный дымок. Публика расходится, не дождавшись выноса тела. На заднем борту катафалка белеет трафаретная цитата из автодорожных правил: «Соблюдай дистанцию». Вот они, скрижали моей судьбы...
Я оставил Генку с его новым сослуживцем и поехал со двора. Повернув за угол, остановился возле магазина купить папирос, но тут же вспомнил, что у меня нет ни копейки.
Однако было уже поздно. Прямо перед радиатором вырос хороший, синий, крупный милиционер. Он посмотрел на меня довольно безразлично, отрекомендовался и потребовал шоферские права.
- А что случилось? - спросил я, роясь в кармане.
- Знак «остановка запрещена».
- Неужели? - удивился я. - Наверно, только повесили.
Я лукавил. Знак висел здесь уже сто лет. Милиционер не возражал - повесили так повесили. Осмотрев мои незапятнанные документы, ловко держа их большими рукавицами, как клешнями, он сказал:
- Что ж вы так? Штраф. Колоть жалко...
Сейчас он снимет свои теплые меховые рукавицы и утратит добродушие. Холодно.
- У меня нет денег, - сказал я и пожалел. Надо было раньше. Если бы я признался в своей несостоятельности до того, как он снял рукавицы, он бы отпустил меня. Но гордыня меня погубила. Руки милиционера зябли. Им нужно было срочно что-нибудь делать. И он вытащил из дальнего кармана, запрятанного в тайники полушубка, маленькие инквизиторские щипцы.
- Инспектор, - сказал я.- Денег действительно нет...
- Работать надо, - спокойно посоветовал он, возвращая мне проколотый документ...
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Эти тягучие переключения светофоров всем шоферам надоели.
Гаснет красный свет, потом долго горит желтый, как резину тянет. Горит, горит, черт знает сколько времени он горит. Машины, конечно, переминаются с колеса на колесо, поревывают - надо бы ехать, а зеленого все нет. Конечно, мало кто этого зеленого дожидается. Зажжется, мол,- куда ему деваться...
Анютка подлетела к перекрестку лихо, как раз к концу красного света, и, не дожидаясь, пока он весь выгорит, чуть сбросила новенькой туфлей газ. Новенькие туфли, даже не туфли, а как бы дамские полуботиночки - теплые, с баечкой - мечта! Такие, знаете, на микропорке с зад-ничком, ловко сидели на ноге, будто по ней и шились. Будто специально для женщины-автомобилиста, то есть именно для Анютки. А машина Сережкина всегда исправна, как зверь - что ни прикажешь.
Анютка торопилась. Ботиночки пришлись впору, и надо было срочно отвозить деньги. Потому что Катька сказала - если не подойдут, она кому-нибудь отдаст. Катьке до зарезу нужны были деньги. Анютка это понимала. Это было дело чести. Действительно, Катька сколько раз выручала ее - и дубленку Сережке достала, когда нигде ее не взять. Сегодня у Анютки отгул. Но это ничего не значит. Катька все равно ждет на работе...
Филипп Филиппыч шел с собрания. Вышел из полуподвала дома шестнадцать, где помещается контора домоуправления. В ней, в конторе, и происходило собрание жэковской организации.
Повестка дня - разное. Больше насчет порядка во дворах. Насчет своевременной чистки. Поскольку поздно приезжают машины к мусоросборникам. А также насчет автомобильных стоянок. Потому что легковых машин по дворам развелось, как клопов. Из окна выглянешь - действительно как клопы. Прижались к бровке, ровно к щели дивана, стоят, не дышат, будто таятся.
Филипп Филиппыч переживал эти вопросы всей душой. После собрания долго не отходил сердцем, терзал себя, пересказывал речи-реплики, жалел, что меткое слово припоздало - его бы вовремя сказать, может, все бы иначе и повернулось. Потому что решать проблемы надо загодя, чтобы они нас не задушили впоследствии по нашей же нерасторопности.
...С машинами, конечно, проблема. Раньше одного товарищеского суда за глаза хватало, чтобы закрыть ворота во двор и никаких собственных машин не пускать. Купил машину, ну и держи ее подальше, нечего дворы загораживать, детям угрожать и воздух портить. Тем более неизвестно, на какие деньги ты ее купил.
Тут же был задан вопрос товарищу из жилуправления - как быть? И этот товарищ собственноручно доложил, что есть такое решение насчет послабления собственникам. Есть, мол, такое решение - строить гаражи, если общественность не возражает.
А если возражает? Это Филипп Филиппыч спросил. Товарищ дает ответ: если возражает - разъяснять. Тем более строится много новых автомобильных заводов.
С этими мыслями, будто еще присутствуя на собрании, Филипп Филиппыч продолжал движение через проезжую часть. И сосала его досада под самой ложечкой по второму вопросу. Никак не мог он понять, почему это люди, на вид здравомыслящие, не желают с ним соглашаться! Сколько голов - столько умов. Умов! Нам нужен один ум! Чтобы толк был! Нужно поменьше разводить демагогию, а делать свое дело, каждый на своем участке. И надо принять срочные меры, чтобы ум был один, а не сколько кто захочет. Вот машин развелось - это же ужас! Куда столько? Зачем? Кому надо? С кого пример берем? Надо, чтобы с нас пример брали, а мы тянемся - смешно сказать... Заводы строим. Для чего? Видать, в правительстве тоже кое-чего недоучитывают!
При этих мыслях Филипп Филиппыч ужаснулся своей смелости и даже оглянулся вокруг. Кругом летели машины. Летели - как с цепи сорвались. Филипп Филиппыч вздрогнул и взял себя в руки: а пускай! Чего мне бояться?! За мною - всю жизнь ничего, кроме патриотизма, не значилось. Можете автобиографию проверить!..
Эта мысль как-то примирила Филиппа Филиппыча с действительностью, но не утешила. Это что же выходит - опять собственность? Опять частнособственнические инстинкты? Товарищ из жилуправления спрашивает: «Телевизор у вас есть?» Ну, есть. «Холодильник?» Ну, есть. «Так и автомобиль будет!» Сравнил! То телевизор для культурного отдыха или холодильник для нормального питания (у Филиппа Филиппыча с печенью были нелады), а то - машина. На машине можно деньги зарабатывать извозом - этого он не учел, правовед. На ней можно разлагаться, если, конечно, использовать в личных целях. Если всем будет положена машина - кто же тогда пешком будет ходить! «А почему государство продает?» А черт его знает, чего оно продает!
Тут Филипп Филиппыч даже не ужаснулся, а вроде бы как-то осмелел. Такую он вдруг почувствовал смелость впервые в жизни, что готов был немедленно, сей минут, едва выбравшись из этого потока бессмысленных, фырчащих, смердящих, несущихся с ревом и визгом машин, готов был немедленно, едва выбравшись из этого ада, идти напролом, в центр, в правительство и сказать все! Все выложить! И пускай знают и про машины, и про товарища из райжилуправления, которому лишь бы галочку поставить.
Филипп Филиппыч вдруг как-то взлетел в воздух, подкинутый стопудовой болью, и удивленно сообразил, что боль эта - последняя.
Анютка вдавилась туфельками в педали, зажмурила побелевшие глаза, закричала и не поверила, что остановилась. Завизжали тормоза, засвистели в три ручья милиционеры, публика рванулась с тротуара к Анюткиной машине...
Анютка все еще сжимала баранку, изо всех сил упираясь йогами в педали. Мотор заглох. Где-то совсем рядом взвыла сирена «скорой помощи». Инспектор открыл дверцу, посмотрел на съежившуюся Анютку:
- Ну... Долго будем сидеть? Выходи...
Анютка боялась отпустить педали и руль.
«Скорая помощь» пробралась сквозь толпу - белая машина, фургон.
Выбежали санитары в белых халатах, склонились над чем-то.
- Готов! - закричали в толпе.
- Насмерть, не дышит!
Подлетела желтая мотоциклетка. Три милиционера соскочили на асфальт.
- Граждане, продолжайте движение... Не скопляйтесь...«Сейчас в тюрьму, - подумала Анютка и вылезла из-за руля, отлепив туфли от педалей. А Катька ждет денег!»
- Оказывается, баба, - внятно сказали рядом. Кто-то закричал запоздало:
- Старика убили! Старика убили!
- Он тут рядом живет, старик. Он домой шел!
- Права у ней отнять надо!
- За убийство - расстрел!
- Он сам виноват... Он не по дорожке шел, из-за автобуса!
- Посадят ее лет на восемь - будет знать, как ездить!
- Граждане, продолжайте движение, идите куда шли...
- Я свидетель, я видел - она сто километров летела!
