Читаем Случай на пасеке (СИ) онлайн бесплатно
Из ненаписанных и неопубликованных
рассказов В. М. Шукшина о Сростках
в наши дни, по его личной просьбе.
Л. Земляк
ОДНАЖДЫ НА ПАСЕКЕ
рассказ, основанный на реальных событиях
Сашка давно мечтал о своей пасеке, но как-то все не получалось её завести. В Советские времена проще было это сделать. Его кум, Николай, работал пчеловодом на совхозной пасеке и был на хорошем счету у начальства: имел грамоты и другие поощрения, даже денежные премии давали в честь какого-нибудь праздника и он очень этим гордился. Все грамоты он аккуратно вставлял в рамки под стекло и они висели у него на стене в гараже, так как в доме его жена, Валентина, не разрешала ему их развешивать. А вообще, она признавала только денежные премии, а с грамотами предлагала Николаю сходить в известное место.
Иногда кумовья, в тихую от жен, закрывались в гараже и потихоньку там выпивали медовуху, которой у Николая было немереное количество. Захмелев, Николай предлагал Сашке свою помощь в разведении пчел. Однако потом, по-трезвому, ни разу не напомнил ему о своих предложениях.
- Совхозных пчел на всех хватит, - говорил он и при этом хитро ухмылялся.
И Сашка знал, что на совхозной пасеке у Николая было и своя, личная пасека, которую он развел и содержал за счет совхозной. Его пасека была образцово-показательная: крупнее совхозной, хорошо ухоженная и меда приносила больше. Так поступали пчеловоды всех хозяйств района, поэтому и держались за такие пасеки.
Валентина все-таки застукала их в гараже, когда они, перебрав бражки, потеряли контроль и очень громко затянули "Очи черные". Её очи были серо-буро-красноватого цвета - это её и взбесило, как она позже, по-секрету, говорила своей подружки рыжей Катьке. Валентина устроила им громкий, на всю улицу, разгон с применением хворостины, разбила почти полную трехлитровую банку с бражкой, которую они только что начали и стекла на рамках с грамотами. На этом встречи кумовьев в гараже прекратились.
Тогда, Сашка таким счастливым случаем не воспользовался - не до этого было: целый день на работе, а в разгар сезонных, полевых авралов механизатора Сашки и вовсе дома не бывало. Нюрка, Сашкина жена, одна ворочала с домашней живностью. А ещё, огород двадцать соток, да в поле полгектара картошки.
- С пчелами отдыхать, - как думал Сашка, времени не было.
А тут нагрянули лихие времена, рухнула Советская власть: вместе с ней рухнули советские хозяйства со всем своим движимым и недвижимым имуществом, в том числе пасеки, Сашкина работа, дружные советские семьи и многое, многое другое.
Сашка и большая часть совхозных мужиков, золотыми руками которых так годилась страна, стали никому не нужны. Сначала они занимались домашним хозяйством, наконец-то для него стало хватать время, а когда живность закончилась, так как без совхозного корма её не разведешь - начали пить, пока было на что.
Жены вначале радовались - мужики постоянно дома, а потом, когда не на что стало даже детей в школу собрать - загрустили. Пропив последнее, мужики стали не нужны и своим женам.
Вот тогда-то Сашка и вспомнил о куме. К вечеру, надев чистую, не глаженную, белую рубаху Сашка предстал перед грозными очами Николая. Покашляв для солидности, он, переминаясь с ноги на ногу, робко начал:
- Никола, ты как-то обещал мне с пчелами помочь. Сейчас они были бы очень даже кстати. Моя Нюрка плешь мне переела, - сходи, мол, да сходи к Николаю, все-таки кум, вдруг поможет? -
На последнем слове воздух, которого Сашка набрал в рот перед тем, как начать говорить иссяк и Сашка виновато замолчал, хотя хотел сказать еще что-то.
Николай неприлично долго молчал, внимательно разглядывая Сашку, как буд-то видел его впервые и обдумывал:
- Как бы ему, по-умнее, отказать? - И, вспомнив, что лучшая защита нападение, начал: "Где же ты, поросенок эдакий, раньше-то был? Я тебе сколько раз предлагал? А ты кочевряжился. А сейчас, сам понимаешь, время не то. Сами концы с концами сводим".
Все на селе знали, что до концов семье Николая было, как до города раком. Его пасека расширялась и процветала. Постепенно к нему перешло все имущество и строения совхозной пасеки. И в этом деле не последнюю роль сыграла бывшая главный бухгалтер бывшего совхоза Мария Ивановна. Поговаривали, что в последнее время у неё с Николаем сложились интимно-дружеские отношения. Мария Ивановна высокая, полноватая, черноокая, строгая женщина сорока годков, не замужем, воспитывает восьмилетнюю дочь. Приехала с мужем в совхоз, сразу главным бухгалтером с Украины и вскоре была замечена в близких отношениях с директором совхоза. Вроде бы они познакомились где-то на курорте. Муж вскоре уехал назад на Украину, а она так и осталась. В селе её, почему-то, побаивались и за глаза называли Королевной.
До Валентины слухи об этой связи Николая, конечно же, доходили, но она, хоть и слыла бабой скандальной, прикрывала, пока, глаза. Да и сама была не промах: приторговывала спиртным сомнительного качества, а участковый Фадеич, мужчина пьющий и бабник, не обращал внимания на эти её "шалости" и частенько захаживал к Николаю в гости, чаще в его отсутствие.
Все эти обстоятельства Сашки были хорошо известны и он решился на последний, ностальгический аргумент:
- Никола, я отработаю, ты же меня знаешь? А помнишь, как мы с тобой в гараже поддавали? Вот смеху-то было, когда нас твоя Валька там застукала - .
Но это Сашкино напоминание не вызвало веселья у Николая, а даже наоборот:
- Ну, ты вот что, забудь. Что было, то прошло, а рабочими на пасеке Валентина занимается, к ней и обращайся на счет работы - .
Оба прекрасно понимали, что к Валентине Сашка обращаться не будет. Она еще тогда, в гараже сказала ему:
- А ты, прощелыга, на глаза мне больше не попадайся, а то на таблетки будешь работать - . К тому же, на пасеке работали постоянные мужики, с которыми Валентина рассчитывалась своим пойлом.
На этом разговор Сашки с Николаем о пасеке был закончен.
Дома Нюрка не стала спрашивать Сашку о результате встречи с Николаем, по его виду и так было все понятно, но отношения между супругами после этого еще более обострились.
Но ведь случается американская мечта и в сибирской глубинке. Через месяц пришло Сашке печальное известие - умерла его прабабушка по материнской линии Фёкла, которая одиноко проживала в поселке Таежном соседнего района. Тут бы, на американский лад, "оставив ему миллионное наследство", но у нас не Амерка и Сашка в чудеса не верил.
Умершая бабка жила затворницей на свою крохотную пенсию и никаких отношений с родственниками не поддерживала. Сашка и на похороны ехать не хотел, но Нюрка, непостижимым образом предчувствующая как хорошие, так и плохие предстоящие события, настояла на поездке, хотя её предчувствия говорили что-то неопределенное: ни то, ни се, как говориться, но, она все-таки решила, что события предстоят больше хорошие, чем плохие, ведь выбирать было не из чего и Сашка решил ехать. А тут как раз оказия подвернулась, сосед Игнат на своей Оке собрался ехать к родственникам в это село за поросятами и снисходительно пообещал взять Сашку с собой, если он заправит его машину бензином. Игнат и его жена Марфуша слыли людьми прижимистыми, даже жадными, в селе их не любили. Говорили, что если кому-то было хорошо, то им было настолько плохо, что ни есть, ни спать не могли, к тому же Игнат был полным подкаблучником. Ребятишки, при появлении Игната, всегда кричали вслед:
- Игнат, Игнат, ведь никто тебе не рад. Ты ни спи, ни кушай, а Марфушу слушай.
Сашку такой вариант вполне устраивал, так как он знал, где можно достать бензин, правда, неведомого качества. Но Ока - это не Мерседес, любое топливо проглотит, причем в небольшом количестве.
В этот же вечер Сашка сбегал к одному приятелю, Максу, который привозил из города бензин и продавал его местному, нуждающемуся населению. Где он доставал этот бензин никто его не спрашивал. Качество бензина, мягко сказать, было не важное, но никто не жаловался, так как продавался он со скидкой или даже обменивался на что-нибудь.
Макс давно просил у Сашки старое немецкое ружьё, доставшееся ему от деда Гриши, который привез его с войны из Германии. Сашка сходил с ним пару раз на охоту, но когда об этом узнал участковый Фадеич и пригрозил Сашке, что если он будет ходить с ружьём на охоту, то заберет ружьё, так как у Сашки не было никаких документов. Фадеич был человеком слова и Сашка больше не рисковал, тем более, как он понял, ружьё Фадеичу и самому приглянулось. А раз так, то рано или поздно, но это ружьё так ему и достанется. Поэтому Сашка без большого сожаления отдал ружьё Максу, который пообещал снабжать Сашку бензином в разумных пределах ещё месяц. т
Вечером следующего дня они с Игнатом были в Таежном. Местнось соответствовала названию поселка. Тайга стеной окружала два десятка стареньких домишек, среди которых домик бабы Феклы был, пожалуй, самый худший и обстановка в домике была спартанская. Сашкина надежда чем-нибудь поживиться, таяла на глазах и он уже пожалел, что зря лишился ружья. К обеду следующего дня Феклу похоронили и скромно помянули на деньги, которые она оставила на этот случай соседке.
Игнат уже погрузил визжащих поросят в Оку и, ожидая Сашку, тщательно протирал её облезшие бока. Сашка, прихватив котомку с бутылкой самогона и нехитрой закускью, сел на заднее сиденье, привкушая приятный обратный путь под визг поросят и их "ароматные" запахи.
Когда отъехали от поселка километров двадцать и Сашка, несколько раз приложившись к бутылке начал дремать, то увидели на обочине дороги бабу с поднятой рукой и остановились. Водитель, почувствовав "колым", изобразил неподкупно-важное выражение лица и приготовился к торгам с бабой за проезд. Баба подошла к машине и, обращаясь к Сашке, сказала:
- Выдь-ка, милок, поговорить надо - .
Баба была одета во все черное, лицо морщинистое, пепельно-белого цвета, крючковатый нос, в руках клюка. Прямо баба Яга какая-то. На похоронах Феклы её не было. Сашки стало жутковато, но повинуясь какой-то неведомой силе её пронзительного взгляда, он медленно вышел из машины и застыл перед бабой в неуклюжей позе. Водитель тоже беспокойно заерзал на сиденье и выражение его лица быстро менялось на покорно-угождающее. Баба, даже не взглянув на него, тихо сказала:
- Поезжай, милок - .
Машина рванула с места и быстро скрылась из вида за клубами пыли.
- Пойдем со мной, милок - , сказала баба и так удивительно быстро, по молодому, зашагала, не оборачиваясь, вперед, что Сашка еле поспевал за ней, не смея куда-либо свернуть или убежать.
Чем дальше они шагали, тем все беспокойнее становилось у Сашке на душе. Потом это беспокойство переросла в животный страх, ноги начали отказывать, в голове нарастала непомерная тяжесть, в глазах потемнело, что было дальше, он не помнил.
Потом, сознание начало проясняться. Сколько прошло времени и где он находится сейчас, Сашка не понимал, но он начал не просто приходить в себя, а как бы просыпаться. Тело было легкое, хорошо отдохнувшее, голова ясная. Через ресницы Сашка пытался осмотреться. Небольшая, чисто убранная, уютная комната. В воздухе какой-то приятный, неописуемый, незнакомый запах и успокаивающий и в то же время взбудораживающий, призывающий к активности. Сашка открыл глаза и сел на кровать. В комнате с бревенчатыми стенами и одним окном никого не было. Обстановка, более чем скромная: большая русская печь занимала около половины комнаты, кровать, на которой спал Сашка, широкая лавка, стол-тумба, два стула, платиной шкаф и шкафчик под посуду на стене - вся мебель деревянная, самодельная, но исполнена аккуратно, с резными украшениями, с шиком отличного столяра, но чувствовалось, что здесь живет одинокая женщина.
К такой обстановке затворницы остро напрашивалась старинная, большая икона в красном углу, но её не было, что сначала удивило Сашку, но потом, вспомнив о зловещей бабе, он понял, что икона было бы здесь лишней.
Сашка открыл на удивление бесшумную дверь, вышел на высокое крыльцо и спустился на траву-мураву, которая росла вокруг дома. Небольшой, но высокий домик-избушка стоял посередине поляны, окруженной вековыми кедрами. Сашка никогда не слышал, чтобы в округе рос кедрач, да еще такой. Высота домика, видимо, происходила за счет подвала под ним, но, обойдя его кругом, Сашка не обнаружил входа, что было не понятно и создавалось впечатление нахождения в этом подвале, укрытых его стенами, куриных ног, на которых и должна была стоять избушка. Сашка поёжился от напрашивающегося сказочного сравнения. Не хватало только, чтобы хозяйка избушки прилетела в ступе с метлой в руках.
От домика, через кедровый лес велась не заросшая, хорошо расчищенная тропинка, по которой Сашка и пошел, опасливо озираясь и ожидая продолжения чудес, в которые начинал верить. Больше всего он не хотел вновь встретиться с этой бабой-Ягой, как он уже мысленно называл её.
Ощущение того, что он, нормальный, соответствующий своему времени деревенский парень, попал в другое измерение, в какую-то сказку, не покидало и пугало его. И ещё предчувствие чего-то более непонятного и страшного.
Вскоре тропинка вывела его на другую, точно такую же поляну, также сплошь поросшую травой-муравой. Такие ухоженные, подстриженные газоны он видел в кино перед замками английских лордов, но там была искусственная, неживая трава, не вызывающая душевной радости. Здесь же, трава была живая, Сашке даже не хотел на её наступать, чтобы не сделать ей больно, на она расстилалась таким густым и плотным ковром, что нельзя было даже раздвинуть её ногой, чтобы наступить на землю. Поэтому, Сашка, стараясь только прикасаться ногой к траве, сразу переносить вес тела на другую ногу. Выходило, что он как бы летел над травой, внимательно смотря себе под ноги. Пролетев так немного по поляне, он поднял голову и, остановившись, замер, как вкопанный и даже приоткрыл рот.
На другом краю поляны, уютно примостившись к стене кедров-великанов, раскинулась пасека, ульев тридцать, с резными узорами на стенках и какими-то замысловатыми фигурками на крышках ульев. Видимо, сделанные руками того же столяра-краснодеревщика, что делал и мебель в избушке. Среди ульев ходила молодая, прекрасная, белокурая девушка, причем не в одеянии пчеловода, а в легком, цветастом, ситцевом платье и босоногая. В сочетании с её ступнями траву можно было назвать шелковистой. Девушка не открывала и не просматривала ульи, а просто ходила, даже пробегала между ними и пела какую-то мелодичную песню волшебным голосом. Да и вся она была явным волшебством. Над ней и вокруг неё летали рои пчел, даже не пытавшихся нападать на неё, а наоборот, как бы подпевали ей своим жужжанием.
