Читаем В погоне за «старым соболем» онлайн бесплатно

— Дедушка Федот, а дедушка Федот,— тряхнув туго заплетенными косичками, сказала Аленка.— А к тебе с завода прислали.

— С завода, говоришь,— старик с густой, взлохмаченной бородой свесил с печи голову.— Зови, внученька, зови, голубка.

Скрипнув сапогами, в горницу вошел рослый мальчик. На вид чуть постарше десятилетней Аленки. Снял картуз, одернул сатиновую рубаху, подпоясанную узким ремешком, и поклонился старику в пояс.

— Ты чей такой, молодец, будешь? — одобрительно хмыкнул Федот.

— Маркела Изотова, кузнеца, старший сын Иван,— ответил мальчик ломким, чуть хрипловатым голосом.

— Знаю твоего родителя. Он когда-то у меня в подручных ходил. А ты, небось, дома озоруешь?

— Я, однако, ученик заточника,— буркнул Иван Изотов.

— Ишь ты,— улыбнулся в бороду Федот.— Ну, выкладывай, с чем заявился?

— Тятенька вам низко кланяются и велели сказать: на завод немец приехал тощий, как Архип-трактирщик. Привез он диковинные клинки. И когда им испытание учинили, они наши русские клинки посекли и не затупились.

— Замолчи! — замахал руками старик.— Виданное ли дело, чтобы русский клинок супротив немецкого не выстоял.

— Истинную правду говорю,— нахмурился младший Изотов.— А только мне недосуг больше оставаться. Мастер хватится, накостыляет. Прощевайте.

Натянув картуз, Иван Изотов ушел.

— Аленушка,— заохал старик.— Куда подевала мою одежку?

— Дедушка, миленький, тебе же нельзя вставать. Ты ж помереть от хворости можешь,— взмолилась Аленка.

— Цыц, несмышленая,— буркнул дед, сползая с печи.— Давай, неси портки. Картуз давай, сапоги.

Кряхтя, Федот оделся и попросил внучку зажечь свечу.

— В погреб пойдем. Подсобишь мне, посветишь.

В погребе старик, копнув несколько раз заступом, добрался до тайника и вытащил длинный, узкий сверток. Он взял за руку Аленку, и они отправились на завод.

Дедушка и внучка миновали Оружейную слободку и взобрались на пригорок. Оттуда хорошо была видна закопченная труба, заводские строения и железные ворота с литым гербом Российской империи.

Федот снял картуз. Слезы медленно катились по его щекам, прятались в бороде.

— Глянь-ка, Аленка, вот он во всей красе кормилец-батюшка, Златоустовский оружейный завод.

Старик размашисто перекрестился и, пригладив топорщившуюся седую бороду, сказал:

— Слушай, Аленка, что я тебе поведаю… Дед мой Данила-кузнец отковал саблю. Сабля эта особенная. Данила редким умельцем слыл. Сказывали, мастерство его от лукавого было, но не верю я злым наветам,— вздохнул дедушка Федот.— Сам не ведаю, как заставил он петь закаленную сталь.

— Петь,— недоверчиво прошептала Аленка.

— Петь,— подтвердил старик.— И еще дедушка Данила говорил, что, ежели саблю золотом украсить или каменьями-самоцветами оправить, потеряет она всю силу свою. А силушка в ней немалая. Данила отковал ее на праведное, святое дело, за мужицкую волю постоять. Она потом мужицким крепка. И когда малец, Ивашка, передал весточку о диковинных немецких клинках, вдруг почудился мне голос дедушки Данилы. Повелел он мне взять из схорона его саблю и показать немцу, чья сталь крепче. Так-то, Аленушка. Идем, внученька.

Пять клинков, рукоять к рукояти лежали на столе. Солнечный луч, проникнув сквозь мутное окно, заплясал на отшлифованных до зеркального блеска лезвиях.

И на каждом из клинков, у самой рукояти была отчеканена маленькая печатка. Ее ставили на холодном оружии мастера из немецкого города Золингена. Около стола находились оружейник Людвиг Штифке и его помощник Франц.

Попыхивая трубкой, Штифке почтительно склонился перед генералом, который приехал из самого Петербурга инспектировать уральские заводы.

Рядом с генералом стояли щеголеватый адъютант, заводские инженеры и чиновники.

Генерал из Петербурга был очень близорук. Кончик его вздернутого носа оседлало пенсне в золоченой оправе. Из-за своей близорукости он часто вытягивал голову вперед и чем-то походил на рассерженного индюка.

— Я восхищен работой знаменитого немецкого мастера,— дребезжащим голосом произнес генерал.— Ваши клинки, уважаемый Людвиг Карлович, достойны украсить Государственную оружейную палату. Прочность стали прямо-таки удивительная.

— Да, да,— подхватил обрадованный Штифке.

Он говорил по-русски, хотя и коверкал слова.

— Немецкий сталь самый прочный в мире.

— Врешь, немец,— раздался чей-то взволнованный голос.

В дверях стоял Федот. Одной рукой он обнял за плечи притихшую Аленку, в другой держал саблю.

— А русской булатной сабельки твои хваленые клинки не нюхали,— с вызовом произнес старый оружейник.

— Кто этот старик? И почему он посмел сюда явиться? — недовольно поморщился генерал.

— Ваше превосходительство,— наклонился к генералу адъютант,— у старика в руке сабля. Кажется, он всерьез хочет испытать на прочность клинки уважаемого Штифке. Зрелище обещает быть увлекательным.

— Что ж, я не против. Это даже интересно. Если Людвига Карловича не испугает испытание, то извольте начинать.

— Я согласен,— кивнул Штифке.

Федотова сабля была на два вершка короче клинков Штифке и не отличалась таким ослепительным блеском. На ее сероватой поверхности отчетливо были видны какие-то темные узоры.

Франц повернул колесо зажимного станка.

— Ставь, старик, саблю в станок,— сказал Штифке.

— Нет, ты ставь,— заупрямился дедушка Федот.

Штифке кивнул помощнику. Франц зажал в станке рукоять вертикально торчащего клинка.

— Ваше превосходительство,— поклонился Федот.— Я стар и немощен телом! Прикажите, пусть кузнеца Маркела Изотова позовут. Ему сподручней саблей махать.

— Я распоряжусь,— вытянул вперед голову генерал.— Но смотри, старик, если твоя сабля разлетится вдребезги после нескольких ударов, я прикажу, чтобы тебя с позором вытолкали вон, ну, а если она только затупится, но выдержит испытание, ты будешь вознагражден.

Старый оружейник усмехнулся и ничего не ответил.

Появился Маркел Изотов. Из-за его спины выглядывал сын Иван.

— Постарайся, Маркелушка,— дрогнувшим голосом произнес старик, протягивая кузнецу саблю,— не посрами земляков-уральцев.

Плавным движением вытянутой руки Маркел описал круг над головой, и тотчас послышались тонкие переливы серебряных колокольчиков, словно где-то близко-близко промчалась лихая тройка с бубенцами.

Все увидели, как серая поверхность сабли постепенно светлела, становилась голубоватой.

Маркел шагнул к станку, взмахнул саблей и, с присвистом выдыхая воздух, рубанул по немецкому клинку. С пронзительным скрежетом сталь ударилась о сталь. Раздался противный хруст, и кусок золингеновского клинка, звякнув, шлепнулся на пол перед лакированными сапогами генерала из Петербурга.

Пенсне подпрыгнуло у него на носу и опять плотно уселось на старое место.

— О, майн гот,— простонал Штифке.

Он пополз на коленях, поднял упавший кусок клинка и отошел к станку.

— Как хворостинку разрубил,— звонко засмеялся Иван Изотов.— Ай да тятенька!

Один из инженеров подскочил к Маркелу, вынул из жилета лупу и стал рассматривать саблю.

— Ваше превосходительство, ни малейшей царапины,— запинаясь, проговорил он.— Несомненно — это «старый соболь», редкая булатная сталь.

Маркел опустил саблю острием вниз, и она тонко, радостно зазвенела, точь-в-точь как звенит вырвавшийся из-под коряги лесной ручеек.

— Дедушка, слышишь, поет,— сказала Аленка.

— Слышу, внученька,— улыбнулся старик.

— Все это очень и очень непонятно, — недовольно буркнул генерал.

— Скажи, старик, сколько ты хочешь за свою саблю? — спросил кто-то из генеральской свиты.

— Она не продажная,— сказал дедушка Федот и взял у Маркела саблю.— В дар ее хочу передать заводу.

— В дар? — удивленно переспросил генерал,— Ну, что ж, это весьма похвально. Я подумаю, как тебя вознаградить,

— Прими, ваше превосходительство, при свидетелях отдаю,— низко поклонился старик и протянул саблю генералу.

Тот осторожно взял ее и передал стоявшему рядом инженеру.

— Будь по-твоему,— генерал, повернувшись, направился к выходу.

— А когда помру, то из могилы все равно услышу, как она, родимая, крушит чужеземную сталь,— крикнул вдогонку генералу старый оружейник, и глаза его задорно блеснули.

Как приказал генерал из Петербурга, так заводское начальство и постаралось. Отвели для Федотова подарка комнату, где в железном ящике с хитроумным замком и спрятали саблю. На дубовой двери приладили пудовые запоры.

Однажды пришел дедушка Федот на завод, на саблю поглядеть, а ему сторожа говорят:

— Не велено тебя пускать. Указание такое, мол, вышло.

Покрутился дед у ворот и поплелся домой… От обиды с лица почернел, а только кому пожалуешься. Отблагодарил его генерал прямо-таки по-царски.

Вскоре Федоту совсем худо стало. Родная сестра, бабка Анфиса, да единственная внучка сирота Аленка его досматривали. А больше из родни никого у старого оружейника и не было.

Однажды в субботу, когда бабка Анфиса с Аленкой в бане парились, а хворый дед лежал в горнице на сундуке, укрытый овечьим тулупом, в дом заглянул немец Штифке. Уселся на скамейке, рядышком с сундуком, и трубку раскурил.

— Тот, кто отковал саблю «старый соболь», знал секреты великих мастеров,— произнес Людвиг Карлович,— может быть, он обучался у оружейников Дамаска или Индии. Там родина булата.

— Рассудительный ты человек, Людвиг Карлович, а в толк взять не можешь, что наш булат уральский, исконно русский,— усмехнулся дедушка Федот,— чужие премудрости русские умельцы не подсматривали. Сами с усами. А про Дамасские клинки наслышаны. Только, сдается мне, наши булатные клинки им не уступят.

Дедушка Федот натужно закашлялся…

— Старик, у нас такой мастер в Германии, как ты, уважаемый человек, свое дело имеет.

— Да мастер-то я обыкновенный, деда Данилу за пояс не заткну. А деньги мне уже и ни к чему, помирать собрался. Ступай, немец.

— Постой, старик, не умирай,— вскочил Штифке,— я оплачу врача, лекарства.

Прошептал что-то дедушка Федот, улыбнулся и затих.

Попятился немец, стукнулся затылком о низкую притолоку, ругнулся по-своему и ушел восвояси.

Прошел месяц. Услышал о дедушкином подарке генерал-губернатор и по пути из Уфы в Петербург решил завернуть в Златоуст, посмотреть на поющую саблю.

Отворили сторожа дверь. Прошел генерал-губернатор к сейфу, а в нем пусто. Сабля исчезла.

Рассердился генерал-губернатор. Приказал саблю разыскать, а вора наказать.

Тут слушок кто-то пустил, будто Маркел Изотов к пропаже руку приложил.

Прямо с завода отправили Маркела под конвоем на допрос. Дома полицейские все вверх дном перевернули.

Маркел следователю нагрубил и угодил на три месяца в арестантскую. Когда домой вернулся, еле ноги переставлял. Скинул рубашку, а спина нагайками в елочку расписана, рубец к рубцу.

Жена Наталья и младший сын Кирюшка в слезы, а Иван лишь зубами скрипнул.

— Крепко били, тятенька? — всхлипывая, спросил Кирюшка.

— Поначалу крепко, аж внутрях пекло. Все допытывались, куда саблю дедушки Федота подевал. Потом бить надоело, стали на работу в рудник гонять.

— Тятенька, а что ж с саблей дедушкиной станется? — воскликнул Иван.

— Кабы знать, сынка, в какие руки она попала,— задумчиво произнес Маркел Антонович.

Румяный толстяк в синем атласном халате, расшитом золотистыми фазанами, по-утиному переваливаясь, неторопливо прохаживался вокруг круглого полированного стола.

— Марфа! С голоду помираю,— заорал толстяк.— Солнце выше крыши поднялось, а я еще не емши.

— Везу, Фрол Кузьмич, везу…

Худенькая старушка подкатила к столу тележку, уставленную судками, тарелками, графинами.

— С гулянки-то припозднились, нет поспать подольше. И куда торопиться чуть свет,— бормотала старушка, выкладывая на стол жареное, вареное, заливное и разные напитки.

Толстяк снял с одного судка крышку и шумно потянул носом воздух:

— Стерлядка паровая! Запах-то, запах в нос шибает.

Фрол Кузьмич вздохнул и принялся за еду.

Марфа терпеливо ожидала, пока хозяин насытится.

Отбросив в сторону салфетку, Фрол Кузьмич устало качнул головой:

— На здоровье, батюшка,— засуетилась старушка, собирая пустую посуду.

— На обед кулебяку желаю с грибами, осетринкой, телятинкой и щец попостней. От жирных я что-то сонливым делаюсь,— сказал Фрол Кузьмич, вылезая из-за стола.

Марфа, согнувшись, покатила тележку. «Люди кругом с голоду пухнут, а он с дружками обжирается,— шептала старушка.— Чтоб у тебя печенка треснула, кровопийца».

Кровопийца… Так называли рабочие гвоздильного и винокуренного заводов, лесопильщики своего хозяина, купца-заводчика Фрола Кузьмича Угрюмова.

Позавтракав, Фрол Кузьмич вышел на балкон жирок протрусить и на людишек сверху посмотреть.

— Хозяин, к нам мастеровой ломится,— окликнул Угрюмова сторож Тихон.

— Мастеровой? — удивился Фрол Кузьмич.— Гони его, варнака, взашей.

— Хозяин, он божится, что вещицу занятную приволок.

— Эй, Тихон, тогда веди его в малую светелку,— распорядился Фрол Угрюмов.

Малой светелкой Угрюмов называл комнату, где ему иногда приходилось встречаться с людьми простыми и небогатыми. Для богатеев и знатных особ радушный хозяин предоставлял украшенный картинами и скульптурами расписной зал.

Мастеровой оказался кряжистым детиной с курчавой бородой. Он держал свернутое и перевязанное бечевкой суконное одеяло.

— Хозяйской вашей милости нижайшее почтение,— низко поклонился он Фролу Кузьмичу.

— Будет гнусавить да поклоны бить,— поморщился Угрюмов.— Кто таков будешь и чего принес?

— Оружейного завода мы по слесарной части,— воровато оглянулся по сторонам бородач и, распустив бечевку, развернул на столе одеяло.

Перед Угрюмовым лежала сабля.

— Ну и что в ней занятного? — хмыкнул Фрол Кузьмич.— Рукоять не золоченая, каменьями драгоценными не украшена. Уж больно, того, не затейлива вещица. Ты, часом, не у городового ее уволок?

— Фрол Кузьмич, не обижай понапрасну,— вскричал бородач.— За эту саблю мне Людвиг Карлович, даром что скуп, а тыщи две отвалит и глазом не моргнет. Ее ж под семью мудреными замками прятали.

— А почто немцу не продал? — спросил Угрюмов и, прищурившись, посмотрел на бородача.

— Что я нехристь, сабля-то русская. Говорят, чудодейственную силу имеет и звенит навроде свирели. Особливо звенеть начинает в самую полночь. По-разному звенит: жалостливо и весело. Уж лучше своему она достанется, чем нехрещенному.

— Слыхал я про эту саблю, да что-то больно сумлеваюсь, а вдруг не зазвенит?

— Не сумлевайся! Вот тебе крест,— дернул бородач рубаху и показал Угрюмову крестик, едва заметный на волосатой груди.

— Зарос, чисто медведь,— ухмыльнулся Угрюмов.

Он вытащил из кармана халата связку ключей, подошел к шкафу и, открыв его, достал несколько ассигнаций.

— Бери триста рубликов и катись отсюда с глаз долой! А только дурак ты, братец, что немцу саблю не сторговал.

Бородач нагнулся забрать саблю, но Угрюмов его опередил.

— Сейчас Тихона да городовых кликну, и тебя, вора, в железо забьют и в рудник. Ступай, покуда цел!

— Эх, паук-кровососина. Обхитрил-таки,— со злобой сказал бородач, подобрал деньги и, опустив голову, вышел.