Читаем Джими Хендрикс, история брата онлайн бесплатно

Annotation

...Не проходит и дня, чтобы я не вспоминал брата. И что бы ни произошло в моей жизни, я никогда не забуду его фантастические рассказы и то, чему он меня учил. К тому же он продолжает жить в искусстве, которому положил начало, и с каждым новым поколением оставляет после себя следы признательности и любви.

Джими Хендрикс, и стория б рата

Пролог

Глава 1. Квартал Райнер–Виста

Глава 2. Цыганята

Глава 3. Чужие семьи

Глава 4. Обнаружение музыки

Глава 5. Играя с группами

Гдава 6. От Rocking Kings до армии

Глава 7. Жизнь без Бастера

Глава 8. Улицы Сиэтла

Глава 9. 6 сентября 1968 года

Глава 10. Калифорнийская мечта

Глава 11. Продолжение мечты

Глава 12. В армии и не только

Глава 13. Сумерки

Глава 14. Свобода и последствия

Глава 15. Мошенники от рок–н–ролла

Глава 16. Без отца

Эпилог

Благодарю вас за свою жизнь

Джими Хендрикс, и стория б рата

Леон Хендрикс, Адам Мичелл

Пролог

Одним ранним сентябрьским утром меня разбудили лучи восходящего солнца, осветившие через ряд окон на противоположной стене выкрашенную в зелёный цвет решётку и стену моей 6 на 6 камеры. От этого цвет стен стал ещё более давящим на мозги. Я стал собираться на ставшую уже мне привычной работу на кухне, когда услышал приглушённые голоса, доносящиеся из камер на нижних этажах. У ребят были включены уже радиоприёмники, но это больше походило на перешёптывание.

Вдруг, в утренней тишине раздался возглас:

— Слушай, друг, кончай трепаться!

— Говорю тебе, умер Джими Хендрикс! — произнёс другой голос. — Только что слышал по радио.

— Заткнись! — одёрнул его ещё один. — Разве ты не знаешь, там, прямо над нами его младший брат.

Сначала я не придал никакого значения услышанному, мало ли люди о чём могут спорить.

До меня уже доходили время от времени слухи, что брат умер, и я подумал, что они обсуждают очередную небылицу, которую напечатали в газетах, чтобы привлечь читателей и увеличить свой тираж. Все эти годы журналисты приписывали Джими такие вещи, которые он никогда не делал, и рисовали его таким монстром, каким он никогда не был. Обычное дело, слухи, сплетни и никакой правды.

Но вскоре, сообщение, переданное по внутренней трансляции, разрушило мир в нашем Си–блоке.

— Заключённый Леон Хендрикс, номер 156724. Вас ждут в кабинете капеллана.

Моё сердце сжалось, такое объявление могло здесь означать только две вещи, либо тебя выпускают на свободу, либо кто–либо из твоих родственников умер. Но до моего освобождения оставалось ещё шесть долгих месяцев.

В полной тишине раздалось кляцание открывающегося замка на двери моей камеры, в полной тишине провожаемый взглядами остальных заключённых я шёл по тюремному коридору по направлению к кабинету капеллана. Пока я шёл, где–то в одной из камер по радио заиграла If 6 Was 9. Капеллан стоял у своего стола и рядом с ним стоял телефонный аппарат.

— Плохие новости, сынок, — сказал он

За все девять месяцев моего здесь пребывания он не был так серьёзен как в этот момент.

— Твой отец на линии и хочет переговорить с тобой.

Осторожно сняв трубку, я поднёс её к уху и услышал знакомый скрипучий голос. Я всегда рад слышать его, но теперь всё было по–другому.

— Что случилось, отец? — медленно, будто оттягивая время, спросил я.

— Я не хотел бы этого тебе говорить, но Джими уже больше нет, сынок. Они говорят, он умер этой ночью, — скороговоркой произнёс отец сквозь слёзы. — Но не волнуйся, всё будет хорошо.

— Да, я понимаю.

Только это я и мог заставить себя произнести. После разговора с отцом, я не помню, как вышел из кабинета. Опомнился, когда эмоция начала кричать где–то внутри живота. Нужно было скорее добраться до своей камеры, пока крик не вырвался наружу. Охране бы это не понравилось.

Я виделся с Джими больше года назад, как раз перед тем, как меня замела армейская полиция и передала в руки городской. И вот теперь, я уже наверняка не увижу его никогда, по крайней мере, в этой жизни. Только одна вещь держала меня на плаву всё это время, объединить наши пути, после того, как отсижу срок. Мы с Джими предполагали начать работать вместе и предпринять новые путешествия, но теперь этому уже не суждено было случиться.

Вернувшись в камеру, остаток дня я молча просидел на углу своей кровати, перед моим взором проносились годы, проведённые нами вместе. По тюремным обычаям меня заперли на 72 часа, так делалось со всеми заключёнными, когда им из дома приходили плохие известия. Итак, я был заперт в своей камере. Я улыбался, вспоминая счастливые времена, и рыдал, когда на меня наплывали грустные. Как ни старался, я не мог сдержать слёз. С тех пор как я попал в Монро, я обнаружил, что могу управлять своими чувствами. Но теперь, я вдруг осознал, что надежда пропала. Здесь, в тюрьме, это единственное, что не могут у тебя отнять.

В конце дня, я поднялся и подошёл к решётке. Почувствовав кожей лица холод стали, я поднял глаза к окнам на противоположной стене. Начинались сумерки и свет слабел. Я смотрел, как угасает последний луч, пробивающийся из дальнего окна, я не мог оторвать взгляда от ночного неба. Я стоял в оцепенении с пустотою в груди, размышляя, где найти сил, унять эту боль. Вот ещё чуть блеснул напоследок луч и солнце село.

Глава 1. Квартал Райнер–Виста

Одни из моих ранних воспоминаний, связанных с моим старшим братом, возвращают нас в сиэтловский квартал Райнер–Виста. Наш отец, Эл Хендрикс, и наша мать, Люсиль, пили ежедневно, отправляя нас играть во двор, где в любое время всегда кто–нибудь был, там и происходило наше взросление. Мне не было ещё и двух лет, а Джими уже шесть, может быть семь. Даже во дворе было слышно, как шумно они встречали очередной день — звон льда о стекло стаканов и взрывы смеха неслись из родительской спальни. Иногда, заглядывая в окно, я видел родителей, казавшихся такими счастливыми. Но на самом деле, это было далеко не так. И папа, и мама, оба, любили выпить и повеселиться. Но концу дня воздух накалялся и отношения приобретали другой оборот. Слышались вопли и проклятия.

В то время их отношения только начинались и ничто не предвещало беды, они вовсю радовались жизни. Мама была очень молода, когда встретила отца. Ей ещё не было и 17–ти, когда он впервые пригласил её на танец в клубе Вашингтон. Старше на шесть лет, отец никак не предполагал, что между ними могла возникнуть страсть, но время рассудило их по–своему. Так как оба любили танцевать, то быстро сблизились и стали всюду ходить вместе. Отец нашёл работу помощника официанта в ресторане Ben Paris на Пайк–Стрит, затем работал разнорабочим в дневную смену в чугуно–литейном цеху, пока не ушёл оттуда и не устроился в биллиардную Ханисакла. В целом жизнь их протекала счастливо.

Но вот японцы атаковал Перл–Харбор и всё кругом изменилось. Отец получил повестку, а мама была беременна. И они сделали лучшее, что могли сделать в таком тяжёлом положении — они поженились. Отец надеялся, что так его скорее демобилизуют. Поженились они 31 марта 1942, меньше чем за неделю до того, как его призвали. Сначала был Форт–Люис, затем его отослали в Форт–Силл, штат Оклахома, для подготовки.

Отец служил в Кэмп–Рукере в Алабаме, когда получил телеграмму от тёти Долорес, маминой сестры, с сообщением о рождении ребёнка. Он гордился сыном, которого мама назвала Джоном Алленом Хендриксом. Уже на судне, увозящем его за океан, в начале января 1943 отца догнало письмо тёти Долорес с вложенной фотографией его мальчика, так что он смог впервые увидеть как вырос его малыш. Но война забрала всё его внимание. Бесконечные переезды с базы на базу — Фиджи, Гвадаканал и даже Новая Гвинея.

А дома, в Сиэтле, маму сразили трудности. Какой–то друг зашёл однажды за ней и она сдалась и перестала вообще заботиться о своём малыше. Ведь она была так молода и она опять окунулась в мир веселья и танцев. Она переходила из одной компании в другую, пока и эта ноша не стала тяжела для неё. Неспособная заботиться о сыне, наша мама была вынуждена пойти на отчаянный шаг. После короткого разговора с бабушкой Кларисой и бабушкой Джетер, папин сын окончательно перешёл в руки некоей миссис Уолс, но также на короткое время, так как та неожиданно умерла. К счастью, её сестра, миссис Чамп, взяла ответственность за маленького Джонни на себя. Вернувшись с ним домой к себе в Беркли, она тут же описала в письме, адресованном отцу, сложившуюся ситуацию. Трудно представить, что пронеслось у него в голове, ведь он находился на другом конце света и совершенно не представлял, что могло твориться дома. Его мальчик живёт в Калифорнии? А его мать… папа не имел никакого понятия, где она могла бы находиться.

Возвратившись с войны домой, в сентябре 1945, первым делом папа отправился в Беркли за своим малышом. Не думаю, что мой брат обрадовался тому, что нужно покидать дом, в котором он провёл целые три года. Только представьте, в дверях появляется незнакомец, которого он никогда не видел, или, может быть, он видел это лицо на выцветшем военном фото? И этот незнакомец вдруг говорит, что он его отец и что ему нужно куда–то далеко с ним ехать. Ни один ребёнок такое не примет с радостью. Но это оказалось ещё не самое худшее. Вернувшись в Сиэтл, отец привёл моего брата в Окружной Департамент, официально переименовать его из Джона Аллена Хендрикса в Джеймса Маршалла Хендрикса! Моего брата лишили не только людей, которых он считал своей семьёй, но и лишили его имени! Впредь он не Джонни Ален, а Джимми!

Отец не стал возвращаться в центральный район Сиэтла, где прежде жил. И незадолго до того как объявилась наша мама, он поселился с моим братом у её сестры в доме тётушки Долорес в квартале Йеслер–Террас. Думаю, отец даже не предполагал, что могло произойти дома, пока он был на войне. Он всё ещё любил её. И неважно, где она пропадала и чем занималась, уверен, отец не мог не любить её. Итак, они помирились и решили завести ещё ребёнка. Решили вернуть себе утраченные четыре года нашего детства.

Когда 13 января 1948 пришёл к ним я, Леон Моррис Хендрикс, папа с мамой даже подрались за право первыми взять меня на руки, настолько отец был рад второму мальчику в семье. Из–за этой войны он пропустил ранние годы моего брата и теперь ему открылся второй шанс пережить младенчество своего сына. Сразу после моего рождения мы все вчетвером переехали в дом с двумя спальнями, 3022 по Джениси–Стрит, в квартале Райнер–Виста, такие дома заселялись в первую очередь ветеранами. В военное время правительство в ожидании японского вторжения застроило бараками для военнослужащих весь Сиэтл и после окончания войны это дешёвое жильё стало заселяться в основном чёрными и еврейскими семьями.

Не прошло и года, как я нарисовался в этом мире, мама родила ещё одного мальчика, они с папой назвали его Джозеф Аллен Хендрикс. Я был слишком мал, чтобы запомнить Джо, но я хорошо помню, что с его приходом отношения между родителями стали резко портиться. Джо родился с волчьей пастью, одна нога короче другой, а ладонь изуродована. На его лечение уходила уйма денег и родители не выдержали. За помощью отец обратился к своей матери, нашей бабушке Норе Хендрикс, решив, что лучшее для нас троих будет провести лето 1949 в её доме в Канаде. К несчастью, дома всё оказалось ещё хуже, когда мы трое вернулись в квартал Райнер–Виста в конце лета. Денег в семье не прибавилось и родители не могли обеспечить Джо тот медицинский уход, в котором он нуждался.

Осенью 1950, кода мой брат перешёл во второй класс школы Горация Манна, мама родила слепую девочку, назвав её Кати–Ира. Она родила её на 4 месяца раньше срока. Теперь нас было уже четверо, и двоим требовался специальный уход. Промучившись с нами весь следующий год, у них не было выбора, как поместить Катю–Иру в специализированный приют.

В октябре 1951, сразу после того как Катю отдали, мама родила ещё одну девочку, её назвали Памелой. Из последних сил заботясь о Джимми, Джо и обо мне, родители вынуждены были отдать и её в приют.

К этому времени мой брат уже учился в третьем классе, но уже в другой школе, в квартале Райнер–Виста. Наша семья продолжала жить в доме из 3–х комнат. Не получая никакой медицинской помощи, Джо боролся сам изо всех сил за свою жизнь. Чтобы не ходить на костылях, ему срочно требовалась операция на ноги. Но на хирурга денег в семье не было.

Наш дом по–прежнему оставался самым популярным местом в квартале, непрерывно, кто–то приходил или уходил. Забегая в дом во время наших игр во дворе, мы незаметно крали капли из недопитых пивных бутылок, стоящих всюду, на полу, возле дивана, на кофейном столике. Взрослым казалось очень забавным, как мы, схватив бутылку, давились, стараясь незаметно сделать глоток побольше. Мы сгорали от стыда, но много позже я узнал, что родители специально оставляли бутылки недопитыми на три–четыре глотка для нас, где–нибудь в спальне или на комоде. Я был страшным непоседой и родители считали, что небольшая доза алкоголя сделает меня более тихими. И действительно, после пары побед над пивом, я стихал и делался послушным маленьким мальчиком.

Многие не понимают, почему в детстве моего брата все звали Бастером, а не Джимми. Много позже он для всех стал Джимми, будучи уже самостоятельным и коммуникабельным. Имя это дал ему отец, вернувшись с войны. Оно не нравилось брату, но отец упорствовал и они вечно спорили.

— Это не моё имя, — всхлипывал брат. — Меня всегда звали Джонни!

— Я последний раз говорю тебе, парень, твоё имя Джеймс Маршалл Хендрикс! — кричал отец в ответ на его слёзы. — Джимми, вот так тебя зовут!

Со временем брат понял, что отца не переубедить и никогда он не станет звать его Джонни. Срочно нужен был компромисс, чтобы не вводить отца в неистовство. Как раз тогда стали показывать первую серию про Флэша Гордона, брату нравился главный герой, которого играл Ларри "Бастер" Краббе, и он решил назвать себя в его честь. Так брат и стал Бастером.

По субботам отец иногда брал нас в Райнер–Виста–холл, где можно было посмотреть этот сериал. Это случалось редко, так как билеты стоили денег, а просить отца постоянно, брат не решался. Даже тогда, когда отец собирался раскошелиться, он до последнего держал нас в неведении. Когда отец отвечал "нет", мы знали, что это наверняка отказ, если же он говорил "может быть", мы понимали, что в кино мы пойдём. Но следовало долгое ожидание, иногда он томил нас часами, прежде чем, запустив руку в карман, доставал оттуда горсть мелочи.