Читаем Один счастливый остров онлайн бесплатно

Вначале экран компьютера был пуст, а пальцы автора покоились на клавиатуре.

Автор кусал губу. Взгляд метался, словно муха, от переполненных стеллажей к цветным афишам в рамках на стенах кабинета и креслу-качалке у окна. Автор встал и отправился на кухню выпить воды, а затем снова сел за компьютер.

Воистину, непростое это дело — с помощью инструментов, которые дает нам язык, из ничего создать воображаемый мир!

После долгих раздумий и сомнений автор наконец набрал первое слово: «небо». Спустя еще некоторое время он написал следующее слово, и слово было «море».

Итак, небо и вода были созданы, но еще не отделены друг от друга. Автор решил и эту проблему, начертив вдалеке непрерывную линию горизонта, ибо не знал ничего более прекрасного, чем открытый морской горизонт.

Воодушевление автора нарастало.

На небе он разместил солнце, дабы осветить свой новый мир, и горстку кучевых облаков — главным образом, для украшения. Потом автор запустил над морем легкий зюйд-зюйд-вест, наделив его силой в два балла по шкале, разработанной в 1805 году капитаном первого ранга Фрэнсисом Бофортом на борту судна в ожидании приказа покинуть гавань Плимута. Под дуновением бриза на мелких волнах заплясали солнечные блики.

Автору требовался кусок тверди, чтобы укоренить повествование, и потому он вписал в море шхеру. Этот кусок тверди был лишь узкой полоской гранита, формой напоминающей опрокинутый, идущий на дно корабль; северо-западная сторона округленными ледником ступенями поднималась из воды, южная стеной опускалась в море. Автор населил шхеру растениями и животными. У линии воды он украсил скалу каймой морских лишайников и водорослей, на возвышениях раскинул пустоши, поросшие можжевельником, облепихой, водяникой и вереском, там же выросли луговик, овсяница, длиннолистная вероника и льнянка. В трещинах и расщелинах скалы, где кукушкин лен удерживал влагу, поселились пушица, росянка и мытник. Затем автор посадил на скалы серебристую чайку, чайку сизую и гагарку да еще колонию полярных крачек: он любил их элегантный полет и характерный крик: «Кри-и-е, кри-и-е, кри-и-е!» Автор расписал веселыми жилками яйца, лежащие в пуховых гнездах и уже готовые выпустить на волю птенцов. Перевозчик, травник и камнешарка дополнили птичью фауну шхеры.

На вершину скалы автор водрузил карликовую сосну — узловатую, злобно-кривую. Эту ущербную разновидность Pinus sylverstrisон выбрал потому, что именно карликовая сосна нередко становилась символом архипелага и его жителей, в суровых природных условиях борющихся за сохранение своей самобытности и родного языка. Карликовая сосна прекрасно вписывается в наш рассказ.

Автор задумал дать этой земле имя, раз дело заладилось. Земля получила имя Скугсшер — Лесная шхера. Ему представилось, что жители архипелага сами могли бы со сдержанным нордическим юмором так окрестить небольшой скалистый остров, на котором растет одна лишь карликовая сосна, обдуваемая всеми ветрами.

И увидел автор все, что он создал, и подумал: что ж, сойдет.

И взялся за сотворение первого человека.

Но если сотворение неба и воды, а также шхеры, снабженной необходимыми растениями и птицами, да еще карликовой сосной на самом верху, дело сравнительно простое, то создать человека значительно сложнее, в чем автор вскоре убедился. Когда несчастный Адам после долгих мучений наконец явился миру, он представлял собой довольно жалкое зрелище.

Он лежал на животе в прибрежных волнах у южной крутой оконечности островка. Море лениво и мягко покачивало его. Морская зыбь бережно подняла человека к скале, лоб коснулся камня. Волна отнесла тело назад и вновь толкнула к скале. Первый человек беспрекословно повиновался морской игре. Одна рука его была откинута в сторону, словно в попытке нащупать сушу.

Пятна света, преломляемые призмами волн, скользили по дну вдоль его тела. Пучок зеленых водорослей покачивался в паре сантиметров от глаз. Несколько чаек держали вахту на камнях и выступах скалы, охраняя человека, словно застывший караул в белых парадных формах с серыми мантиями.

Его нашли сыновья Коробейника.

Смотрите, вот их лодка несется на огромной скорости по заливу Квигхаруфьерден, направляясь прямо к островку Скугсшер, что выдает хорошее знание фарватера: чтобы обойти все мели, возникшие посреди залива по воле злых сил, надо держать курс на карликовую сосну вместе с холмиком на Кордиске. Лодка — «биг-бастер» с подвесным мотором в сорок лошадиных сил — досталась Коробейнику несколько лет назад в результате сделки, детали которой покрыты мраком. За штурвалом чаще стоят сыновья Коробейника, так как сам он, человек крайне занятой, редко находит время выйти в море.

Слышите мощный рык мотора «Эвинруд» над заливом? Гребной винт взрезает морскую гладь белой полосой. Время от времени волна с глухим звуком ударяется об алюминиевый корпус и окатывает брызгами тупой штевень.

Санкт-Эрик склонился над приборной панелью, держа одной рукой штурвал, упираясь ступней в поручень и с сигаретой в зубах; поток воздуха срывает с губ сигаретный дым и ерошит волосы, цветом напоминающие грязную солому на крыше старого лодочного сарая. На носу держит вахту с ружьем в руках брат-близнец Санкт-Улоф. На шее висит бинокль, к груди прижата трехстволка марки «Сауэр энд Сон»: пулевой ствол заряжен под длинномордого тюленя, дробовые под турпана и гагу. Сезон охоты на морскую птицу уже закончен, охота на длинномордого тюленя запрещена, но все это, очевидно, мало беспокоит Санкт-Улофа. Он стреляет при каждом удобном случае, а охотничий закон для него не писан.

Да, мой добрый читатель, вот они: сыновья Коробейника.

На всем архипелаге Гуннарсхольмарна и окрестностях их зовут Санкт-Эриком и Санкт-Улофом. В именах сиих слышен плохо скрытый сарказм, ибо характер «мальчиков» явно не отмечен святостью и христианскими добродетелями. С уст приличных людей их имена срываются, лишь задев острый шип осуждения, прилаженный к кончику языка. Одним словом, молва давно уже обрекла Санкт-Эрика и Санкт-Улофа на искупление грехов за решеткой.

По дну лодки перекатывается пара пустых пивных бутылок. В ящике лежат три серебристых лосося с кроваво-пенными жабрами, а под ними — с десяток камбал, с которых еще капает морская вода. Этот, вне всякого сомнения, красивый улов, однако вызывает ряд вопросов. Насколько известно, ни Коробейник, ни его сыновья не владеют рыбопромысловыми водами — ни у Скугсшера, ни где-либо еще.

Вот Санкт-Эрик выжимает газ, меняет курс, и «бастер» скользит вплотную к южной крутой оконечности Скугсшера, где воды глубоки и не грозят посадить на мель. Скалы проплывают мимо, как кулисы вращающейся сцены. Серебристые чайки галдят и взмывают в небо с сердитыми хриплыми криками. По старой привычке Санкт-Эрик окидывает взглядом кромку воды: никогда не знаешь, что море вынесет на берег — свежие доски, соскользнувшие с палубы грузового судна, ящики, бидоны, буи, уплывшие сети; прошлым летом братья нашли даже полбочки бензина.

Но вдруг Санкт-Эрик поднимается над приборной доской, прикрывает глаза ладонью от солнца.

— Эй, Улли! Глянь, какой тюленище у берега! — зовет он брата приглушенным голосом, но достаточно громко, чтобы перекрыть шум мотора.

Санкт-Улоф, едва прицелившийся к одной из кружащих в вышине чаек, опускает дробовик.

— Где?

— Ну вон! У камня.

Санкт-Улоф берет бинокль и направляет его туда, куда указывает рука Санкт-Эрика.

— Да не тюлень это.

— А что ж тогда, черт его?..

Санкт-Эрик выключает сцепление, лодка скользит вперед по инерции и подходит к берегу. Рулевой точно оценивает расстояние и в нужный момент переключает мотор на обратный ход, так что нос лодки замирает в метре от странной прибрежной находки. Санкт-Эрик снова выключает сцепление, перешагивает через банки, пробираясь к брату, и перегибается через планширь.

Санкт-Улоф прав: это не тюлень.

Проходит несколько секунд, прежде чем мозг начинает воспринимать и обрабатывать то, что видят глаза.

Корпус лодки глухо ударяется о прибрежный камень.

— Мать твою! Да это ж мертвяк!

— Черт побери!

— Вот дьявол.

Братья умолкают. Взгляды встречаются. Каждый видит холодный отблеск страха в глазах другого. Оба одновременно отводят взгляд.

Проходят минуты, Санкт-Улоф говорит брату:

— Черт, Эрки…

И осекается.

Его голос все еще звучит так, будто нёбо выстлано наждачной бумагой, но уже помягче. Взгляд Санкт-Улофа устремлен куда-то вдаль, к самому горизонту. Но уцепиться там не за что. Взгляд беспомощно скользит над пустым морем, то и дело упрямо возвращаясь к тому, что лежит поблизости, несмотря на все усилия Санкт-Улофа. Снова набрав воздуха в легкие, он делает вторую попытку в надежде, что на этот раз слова выйдут тверже:

— Черт, Эрки… что нам делать-то?..

Санкт-Эрик не отвечает. Он опирается на планширь, не сводя взгляда с тела, лежащего в неглубоких прибрежных водах. Труп повернут лицом вниз, ноги чуть раздвинуты; кажется, это мужчина или мальчик, одетый в белую футболку и синие джинсы, босой.

— Что, если он из здешних… — хрипит наждачный голос Санкт-Улофа.

Санкт-Эрик по-прежнему молчит и тяжело дышит.

— Перевернем? Глянем, может, бумажник есть…

Санкт-Эрик молча качает головой.

Корпус лодки снова глухо ударяется о камень, мощный подвесной мотор вхолостую пенит воду, чайки кружатся и кричат. Тени птиц скользят по воде.

— Штаны у него знатные, — бормочет Санкт-Эрик себе под нос, не сводя глаз с синих джинсов.

Сыновья Коробейника отвезли его на Фагерё; завернутый в старый брезент, который нашелся в лодке, он вошел в гавань Тунхамн под вопли чаек-визгуний, плакальщиц прибрежных скал. В Тунхамне с давних пор был особый приют для таких молчаливых, холодных гостей, прибывших морем: серый, покосившийся, рассохшийся сарайчик без окон. Он стоял чуть поодаль, в зарослях крапивы, борщевика и купыря, где покоились старые лодки вперемежку с ржавыми моторами, скелетами отслуживших свое вёршей, старыми поплавками, ломаными веслами, прохудившимися канистрами, нефтяными бочками и прочим мусором, скопившимся за долгие годы.

Туда сыновья Коробейника его и отнесли, всю дорогу бранясь: тело оказалось много тяжелее, чем следовало бы, словно какая-то непостижимая сила тянула его к земле. Они положили бедолагу на пол сарайчика и укрыли брезентом; вышло криво: голые ноги торчали снаружи, белые, как стеарин, и светящиеся в полутьме.

Сыновьям Коробейника тут же стало тесно в одном сарае с телом, и они поспешили на свежий воздух. Но, выбравшись наружу, они застыли, не зная, что делать, и руки повисли вдоль тела, как забытые кранцы. По чести и совести, братья должны были заявить о находке в полицию, однако ни у кого из них не было ни малейшего желания связываться с представителями власти. Может быть, они решили, что уже выполнили свой долг, привезя тело на Фагерё — а ведь могли оставить там, где лежало (на самом деле такова и была их первая мысль — взять и сбежать).

Но что-то заставило их передумать. Что именно — нелегко сказать.

Санкт-Эрик, привыкший командовать братом, который все-таки родился на 23 минуты позже, наконец стал спускаться к гавани. Санкт-Улоф следовал за ним. Братья с облегчением покинули старый сарай. На берегу они закурили, снова и надолго умолкнув. Легкий ветер морщил гавань мелкими, похожими на рыбью чешую, волнами, которые гулко шлепались о мостки. В воздухе пахло сладкой смолистой, нагретой солнцем древесиной, соленой морской водой и еще резко йодом — от гниющего на берегу пузырчатого фукуса. Деревенские ласточки влетали и вылетали в открытую дверь верфи Исаксона из Бакки, их щебет и звонкое щелканье эхом раздавались внутри, отражаясь от стен. Трясогузка трясла своим длинным хвостом, присев на паромный причал, кричали чайки. В отдалении от берега пеночка играла на маленькой флейте, а мухоловка выводила свою нехитрую песенку. По воде тянулась дрожащая солнечная полоска, сверкавшая так ярко, что глаза невольно щурились, стоило взглянуть на море.