Читаем Мой друг Иисус Христос онлайн бесплатно

Мне только что исполнилось пятнадцать.

Я сделал это потому, что влюбился в рыжеволосую Мириам. У нее большая грудь, четыре веснушки на носу, и она из «Свидетелей Иеговы». Я очень хотел заговорить с ней, но так и не осмелился сказать ей ни слова за весь девятый класс. Она знает о моих чувствах, потому что я постоянно ее преследую, даже вне школы. Сначала я прятался за кустами и деревьями и бросался на землю, как только она оборачивалась. Конечно, она сразу заметила, что я слежу за ней, но меня считали странным, так что она даже не пыталась ничего с этим сделать. Она решила не замечать меня, но чем больше она меня игнорирует, тем ближе я подбираюсь. Как-то светлым майским вечером я пробрался к ней во двор и заглянул в ее окно. Она лежала на кровати и читала, а я стоял под окном на цветочной клумбе. Потом она отложила книгу и зевнула, и вдруг наши глаза встретились. Она молчала и испуганно смотрела на меня, и я смущенно подмигнул ей, прежде чем убежать.

Я прекрасно понимал, что мы никогда не будем встречаться, но прелесть этой влюбленности заключалась как раз в том, что я ей не нравился. В то время я мастурбировал по пять-шесть раз в день. Тогда я занимался этим повсюду, даже стоя на клумбе в ее дворе. Сес стала беспокоиться, так как я замкнулся в себе, словно что-то скрывал. Но я просто постоянно испытывал сексуальное возбуждение.

Я пялюсь на Мириам во время урока датского, она нервно оглядывается на меня. Учитель уже несколько раз сделал мне замечание – не потому, что я смотрю на Мириам, а потому, что не слушаю его. Сквозь одежду виден край ее трусиков, а значит, я могу представить себе и сами трусики, и то, что скрывается под ними. Сам не понимая, что делаю, я тянусь рукой вниз, расстегиваю штаны и вытаскиваю его. Она первая замечает происходящее. На лице у нее отвращение. В долю секунды она преодолевает свой страх, подбегает, дает мне звонкую пощечину – хлоп! – и выбегает из класса. А я остаюсь сидеть, смущенный и обескураженный, с пылающей щекой, и пытаюсь понять, почему все называют меня слизняком. Вдруг учитель хватает меня и начинает трясти:

– Быстро убери это.

Я недоумеваю:

– Убрать что?

Он думает, что я дразню его, теряет самообладание и бьет меня по той же щеке, что и Мириам, – хлоп! Я не сделал ничего плохого! Почему они меня бьют? Тогда я вскакиваю и в ответ бью его. Я некрупный, но сильный, так что удар получается отменный. Чпок! – и из носа у него брызжет. Льется кровь. Он поражен. Я снова бью, на этот раз в висок, и учитель падает навзничь. Я оглядываюсь вокруг и вижу любопытствующие взгляды одноклассников. Девчонки визжат, кое-кто уже поспешил скрыться. Я злобно смотрю на них и кричу: «Слабаки!» Что-то же надо крикнуть.

Меня за шиворот оттаскивает Йеспер – школьная знаменитость, ведь он играет в юношеской сборной по гандболу. Мы устраиваем потасовку. Он крупнее меня, но каким-то образом я оказываюсь сверху. Я зажимаю его руки своими ногами, сидя у него на груди, и уже собираюсь вдарить ему как следует, как вдруг обнаруживаю, что мой пенис топорщится прямо ему в лицо. Только тогда я осознаю, что наделал. Поднимаюсь, убираю все хозяйство в штаны и спешу прочь. Никто даже не пытается остановить меня или пойти за мной. Да и почему бы им это делать? Они радуются, что этот извращенец наконец провалился. А я иду домой, чтобы избавиться от унижения.

Следующее, что я помню, это как я лежу в ванне после того, как порезал себе вены на запястье. С удивлением смотрю на кровь, которая стекает по рукам и медленно растворяется в воде, и улыбаюсь. Сес еще ничего не сообщили, поэтому она пока не знает, что я натворил. И вот она входит в дом и первым делом, как обычно, направляется в ванную. Сес предпочитает подольше потерпеть, но воспользоваться своим туалетом. Я забыл запереться. Она распахивает дверь, спеша поскорее добраться до унитаза, и кричит. От неожиданности и испуга она писает прямо на пол и какое-то время стоит в луже мочи, воды и крови и покачивается, прежде чем что-то предпринять. Сес спасает мне жизнь – уже в который раз! Меня кладут в больницу на три дня из-за большой кровопотери, но Сес никогда не оставляет меня.

Прошло немало времени, прежде чем я снова влюбился.

Отец врезался в другую машину, когда мне было тринадцать, а Сес исполнилось двадцать. Водитель второй машины почти не пострадал, только сломал ногу, а мать и отец погибли. Мать умерла сразу. У нее оказалась сломана шея, хотя внешне тело выглядело совершенно не поврежденным. Отец, напротив, умер лишь спустя несколько часов на операционном столе от тяжелых травм. Тело его было одно сплошное кровавое месиво.

Мы находимся в больнице, и я, в отличие от Сес, абсолютно спокоен. Я совсем не нервничаю по поводу того, выживет ли отец – естественно, он выживет, ведь иначе у нас не будет родителей. И я отказываюсь поверить, когда нам говорят, что отец умер. Пускай пойдут и проверят. Ведь не могу же я остаться сиротой в тринадцать лет. И все же они были правы, и вот тогда у меня начал болеть живот. Часто это не сильная боль, скорее такое ощущение, что внутри затягивается какой-то узел. Когда он становится слишком тугим, в животе начинает урчать. Я не рассказывал Сес о своем узле: у нее и так полно поводов для волнений.

Мама записала двенадцать студийных альбомов и несколько дисков с живыми концертами, каждое издание тиражом не менее ста тысяч. Но альбом «Дарю себя тебе» стал ее величайшим прорывом. На данный момент продано 430 тысяч экземпляров, не считая продаж в Норвегии и Швеции. К прошлому Рождеству выпущено подарочное издание стоимостью в 399 крон, в которое вошли все альбомы и бонусный диск с неизданными композициями, в основном демоверсиями и песнями, не вошедшими в альбомы. Это собрание признали лучшим рождественским подарком – было продано почти на двести тысяч экземпляров больше, чем в десятую годовщину маминой смерти, благодаря чему я стал еще богаче. Мы с Сес унаследовали миллионы после гибели родителей, но к чему нам были эти миллионы? Сес вложила их в покупку жилья в Копенгагене. Она успела приобрести несколько квартир, прежде чем цены на недвижимость резко выросли и купленные квартиры поднялись в цене в четыре раза по сравнению с их первоначальной стоимостью. Пожалуй, можно сказать, что я богат. Я владею недвижимостью и всем прочим, но я никогда особо не интересовался своими финансами, так как никогда не испытывал нужды.

Репутации мамы не повредило то, что ей был всего сорок один год, когда она умерла, но и сейчас она была бы столь же любима, если бы была жива. Как-никак, она автор нескольких самых волнующих и популярных датских песен. Три года назад в газете «Берлинске тиденде» проводилось голосование за пятьдесят лучших датских поп-песен. Победила «Моя женщина» [1]группы «Газолин», но целых девять маминых песен (больше, чем чьих бы то ни было) вошли в этот топ-лист, причем три из них («С тобой», «Что скрывает сердце» и «Шторм») – в первую десятку под номерами три, семь и восемь соответственно.

Мама хотела выжать из своей карьеры максимум, так что старалась выступать везде и всегда. Даже когда мы ездили куда-то на каникулы, эти поездки всегда были связаны с ее гастролями в Норвегии или Швеции, где она тоже была очень популярна. Наши каникулы никогда не были просто каникулами, даже когда мы лежали на пляже или глазели на древние руины. Конечно, у нас было время покататься на лыжах в Норвегии, но нам всегда приходилось уезжать из-за мамы. Отзывы критиков в большинстве были отличными, ведь она вся отдавалась выступлениям. Но в последние гастроли молодой критик Ханс Хенрик Фарендорф написал отрицательный отзыв, назвав ее концерт «слабым и неотточенным». Несмотря на два десятка мнений других критиков о том же самом концерте как о «фантастическом и зажигательном», мама заплакала из-за этого единственного дурного отзыва. Отец подождал, пока он останется один, и позвонил Фарендорфу, попросив больше никогда ничего не писать о маме.

Когда мама не работала, она расслаблялась, восстанавливала силы: много смотрела телевизор или запиралась в комнате и слушала громкую музыку. Причем она слушала музыку, которая была совсем не похожа на то, что она исполняла сама. Ей нравились группы «Айрон Мейден», «AC/DC», а позже и «Металлика». Мы старались не обременять маму, так как ей нужно было отдыхать по-настоящему. Сес относилась к этому очень серьезно. Она старалась устроить так, чтобы я не отвлекал маму по пустякам, а лучше бы и вообще не отвлекал. Поэтому я отвлекал Сес. Несколько раз я стучался в мамину дверь, и Сес тут же оттаскивала меня от двери, садилась на корточки и говорила: «Что случилось, малыш?» Первый раз мне было странно слышать, как она назвала меня малышом (ей было всего одиннадцать), но я быстро привык к этому.

Единственное место, где мама никогда не выступала, – это Тарм, откуда она была родом. Она отказывалась наотрез, хотя ее и пробовали туда заманить. Ей предложили сногсшибательный гонорар за одно-единственное выступление в концертном зале Тарма, но она ни за что не хотела возвращаться в этот город. Поняв, что деньгами ее не соблазнить, администрация Тарма пошла на другие ухищрения. Например, попыталась привлечь огромным праздником, устроенным в ее честь. Они уже вовсю планировали это торжество, когда сообщили о нем маме, но и тогда она сказала, что ей это неинтересно. Естественно, праздник не удался, раз главная виновница отказалась приехать. Это было большим разочарованием для властей Тарма. После многочисленных неудачных попыток каким-то образом завлечь маму нас разыскал сам мэр города, пожилой седовласый фермер. Он приехал в Копенгаген и заявился к нам домой:

– Добрый день, я Бьярне Андерсен, мэр Тарма.

Мама удивленно взглянула на него и спросила:

– А откуда у вас наш адрес?

Он покраснел:

– Мне дал его секретарь вашей записывающей компании. Я подумал, что вместо переписки лучше будет пообщаться лично.

Это был очень скромный, пожилой, смущенный человек, и маме стало его жалко. Она пригласила его в дом и вежливо выслушала. Он даже пообедал с нами. Она обнадежила его, но в конце концов вынуждена была отказать, так что он вернулся домой с очередным поражением. Говорят, что именно после этого случая он ушел из политики.

Отец встречался в домашней обстановке лишь с одним из коллег, а именно – с дядей Джоном. Они оба были почтальонами. Отца раздражало, что его карьера завершилась службой на почте в Нерребро, в то время как маму любила вся Дания. В особенности потому, что в журналах он всегда появлялся в почтовой униформе. Отца постоянно преследовали фотографы, они переворачивали его велосипед, чтобы запечатлеть момент, как он ловит разлетающиеся на ветру письма. Он ощущал себя убогим, но мама так не считала. Ее не волновало, чем он занимается, пока он с ней, а он действительно каждую секунду был с ней, и кажется, без нее не мог даже дышать.

Дядя Джон – это не родной наш дядя, мама и папа были единственными детьми в своих семьях, но Джон очень хотел, чтобы мы называли его дядей.

– Мне кажется, будет здорово, если они будут называть меня дядей, как будто мы одна семья, Алан.

Отец не реагировал на эти слова, и тогда Джон повторял:

– Как будто мы одна семья, Алан.