Читаем Багровые пятна онлайн бесплатно
Лариса Смирнова
БАГРОВЫЕ ПЯТНА
- Ивин, почему ты уходишь из института? Ты молод и уже известен, а ваш институт - солидная фирма. Что случилось?
- Ничего особенного. Просто повздорил с шефом. Расхождения во взглядах на изучаемый предмет.
- Чем же ты намерен заняться дальше? Если, конечно, не секрет?
- Тем, чего не захотел понять мой шеф.
- Ну, и в каком учреждении?
- Ни в каком.
- Что же, дома?.. Один? Не смешно ли?
- Не смешно. У меня есть единомышленник - Владимир Крошечкин.
- Понятно. Выходит, ты - против коллективизма в науке.
- Нисколько. Но не надо забывать, что всякий коллектив несет в своей природе как совместные, так и междоусобные действия. Это своеобразное "броуновское" движение внутри коллектива может стать и единственным видом движения в нем.
- Ну, и все-таки: какие же это идеи тебя замучили, коль ты бросаешь Институт Синтеза Материалов Электроники? Может, объяснишь?
- Попытаюсь. Электроника развивается по пути уменьшения размеров элементной базы. При этом ее элементы должны обладать высокой информативной емкостью, регистрировать большую по объему информацию на малом объеме вещества. Мы, материаловеды, как раз и пытаемся создавать такие материалы. Вероятно, ты знаешь, что сначала в электронике элементной базой была электронная лампа. Потом - неорганический кристалл, затем - кристаллический твердый раствор, далее пошли органические кристаллы. Как видно, сама смена материалов подсказывает: если хочешь получить высокую удельную информационную емкость, - усложни структуру вещества. По-моему, ясно, куда я клоню.
- Ясно, - приятель иронично поглядел на Ивина, - но не очень. Ну, пока.
- Пока. А я думал, ты всерьез интересуешься моей судьбой, - и Ивин не менее иронично поглядел вслед приятелю.
Багровые пятна ярко цвели на белом песке. Крови было много. Труп зиял ранами, и зрелище было мерзким, потому что с головы вместе с длинными светлыми волосами свешивался кровавый мешочек скальпа. На открытых вытаращенных глазах мертвой застыли потоки крови, отчего глаза казались муляжными. Рядом, на огромном валуне, трепыхался на ветру белый в горошек платочек. День угасал. Речонка торопилась, бежала, подпрыгивала и булькала звонким голосом. Дальше, дальше мимо этого места, в тайгу.
Ночью над речонкой и над лугом взошла луна. Она была зеленоватой, и от этого высокие сочные травы на другом берегу казались голубыми. Платочек белел. И только валун был серым. Совсем серым и тупым.
Труп лежал все так же на спине, И, если б заглянуть ему в лицо, покойница во все глаза уставилась бы вам в зрачки. И кто-то в самом деле ночью подходил и взглядывал в ее муляжные глаза, а потом, много позже, стремглав мчался по тайге, и корявые ветки драли на нем одежду, хлестали по лицу и хватали за ворот. Впотьмах никто не видел его глаз, и это было кстати. Кстати и то, что косоворотка на нем была шелковая, праздничная. Красная она.
Утром вокруг погибшей собирался народ: с хуторка, что на том берегу, и из ближней деревеньки, охотницкой. И пристав приехал. Он потребовал к себе тех, кто что-нибудь знал про случившееся. И оказалось, что все, кто тут мог поблизости находиться, видели всю сцену убийства от начала до конца.
Первой давала показания хозяйка хуторка.
- Да медведь ее задрал, барин... Я сама все видала! Дом ихний - рядом с нашим. Никовы им фамилия. Оно и не впервой у нас такое: бывало, пето убогое выдастся, вот медведь и лютует. Три лета назад, эвон, Прова как убил!.. Эдак же, досмерти. И дочиста всего изодрал.
- Ты, свидетельница, не отвлекайся, а говори мне, что видала.
- Ну, значится, так: слышу, орет бабий голос. От Никовых вроде. Я - на крыльцо. Гляжу, бегает вокруг их дома Виринея. А за нею медведь... Огромадный! Я обомлела и дыхнуть не могу. Ну, это, Виринея забежала в избу, а медведь за нею. Тем же ходом. Гляжу, Виринея вылазит в окно, торопко эдак. И опять же медведь за нею. Обезумела тут баба и ну бежать к речке. А речонка у нас мелконька! Перебежала она ее, тут он и настиг молодку, да сзади лапой-то хвать! Так все и сгреб с головы! Да-а, барин, медведь как начнет озоровать, тогда уж индо косточки трещат, вон как коровушек наших наладится трепать - так и клочки в стороны.
- Ты все сказала? Больше ничего не видела?
- Истинный крест, барин, все. А чего же еще? Померла она тут, и все.
- Что же ты к ней не подошла?
- Да я, барин, пужливая, всего боюсь. А Мужиков на хуторе не было, одни бабы да ребятишки.
- Куда же медведь делся?
- Куды ж ему деться? В лес ушел.
Костлявый мужик сказал следующее:
- Точно так все, барин, было, как Пелагея сказывала. Все правда. Начала не видал, врать не стану, а конец - все так, барин. Я и ружжо сдернуть не успел, да и что мое ружжо? Все одно - дробью было заряжено. А на медведя пулю надо отливать. Да, скрутил он несчастную бабу, жалко... Красивая была баба. Высокая... Гожая, одним словом.
- Что ж ты к покойной не подошел?
- Я, барин, подходил, да мертвая она уже была. А что трогать ее не стал, так знал - заругаете. Нельзя до вас трогать-то.
Пристав заважничал и ус закрутил:
- Хм! Известно, нельзя. Потому - наша наука тонкая.
Расследование на том и закончилось. Мужики и бабы загудели, кто-то запричитал. Пристав что-то писал, слюнявя карандаш, потом уехал. Все разошлись. Труп унесли. Только речонка и осталась да багровые пятна на ее чистом песке.
Этот майский вечер выдался на редкость ласковым. Темень пахла лопнувшими тополевыми почками, а промытый дождем асфальт светился бликами неона.
Вовчик Быконя шел после парной разомлевший и исхлестанный веником. Вовчик не просто шел, он думал. Впервые в жизни думал, а все, что делаешь впервые, - тяжело.
Восемнадцать лет его прошли без тревог, без ерунды. Все было понятно: Вовчик был первым пацаном во дворе, потом - первым борцом в секции. Ведь, в сущности, он - олимпийская надежда, а вот случилась же с ним такая гадость, да еще как закошмаривает! Как будто он из этих хлюпиков, которые встречаются один на десять дворов. Уроды, зачем только на свет родятся! Правда, все они поступают 6 клевые институты и здорово "шарят" во всяких там формулах, но для Вовчика-то не секрет: ценность всех формул на свете сомнительна. Вон и Леха-штурман говорил, что самолеты строят не по формулам, а вывезут, бывало, Туполева на летное поле, он посмотрит и сразу скажет какая Мишина полетит, а какая - нет. Да, тут талант надо иметь. Вот как у него, Вовчика, в спорте. Уж он знает без расчета: пройдет в схватке "мельница" или нет. За долю секунды до броска знает, он в дзюдо - гений! Он и в юкке-то ни разу не был.
Вовчик поднял тяжелое одутловатое лицо к небу, втянул толстым квадратным носом воздух. В темноте никто не видел его глаз. Впрочем, и днем они были неприметны. Примечался лишь вечно открытый слюнявый рот. А сейчас было кстати, что никто не смотрел ему в глаза: там была тоска, парню было плохо. Ему давно уже было плохо. До такой степени, что даже ребята стали замечать.
В последнее время Быконю терзали Странные ощущения. Какие-то непонятные видения. Временами он вроде бы слышал какой-то текст, совсем чужой, он и слов-то таких не знает, которые там звучат. Он это хорошо понимал, и от этого делалось страшно.
Рассказать про это парням? Засмеют... А этого он боялся больше всего на свете.
- Хаджимэ! - и бой начался.
Тренерская команда хлестнула, как кнут. Вовчик сделал захват. Глаза противника глядят исподлобья сурово, подбородок прижат к груди. Соперники закружили по татами. Коротенькие кривые ноги Вовчика ступают мягко, цепко. Не по росту уродливо широкие и мясистые плечи угрожающе зашевелились под грязно-белым кимоно. Да, у Вовчика такие плечи и руки, о которых мечтает каждый, любой на свете. Так думал Вовчик и в этом был уверен.
Противник уперся в его плечи, далеко отставив ноги. Подсечь нельзя. Быконя самодовольно расслюнявил губы, вздернул брови и сильно, со скручиванием рванул на себя. В рывке он прогнулся назад, спина сработала, как пружина, и противник, описав в воздухе эластичную дугу, упал на ковер.
В этот самый момент Быконя почувствовал, как слабеют мышцы и начинают тревожно дрожать, а спортивный зал и белые фигуры - быстро таять. Противная муть заволакивает глаза, и странная сосущая жуть разрастается в груди. Только он не знал, что это чувство называется тоской. А она была такой сильной, что в груди вот-вот должно что-то соскочить со своего места и потоком хлынуть из глаз, и тогда уж всё равно: увидят это грязно-белые кимоно или нет. А главное - ощущение живости развертывающегося наваждения, его правдоподобности, хотя Быконя знал, что ничего этого нет и не было никогда. И что он, Вовчик, не способен ни к какой тоске.
- Что с тобой? Ты пьян, что ли?! А ну, дохни! - это был голос тренера. Всем работать! Нечего здесь смотреть! Я вижу одни броски, и ничего больше! Понятно?.. Распустились!
Тренер ушел к себе на скамейку.
- Быконя, подойди ко мне. Ты не пьян, ты комедию тут ломаешь. А ну, повернись спиной!
Он снял кед и дважды крепенько шлепнул им Быконю по мягкому месту. Эта процедура называлась у них поркой. Дзюдо - суровая школа: никаких поблажек и безволия. Пришел в зал - есть только дзюдо, и ничего больше!
После тренировки расходились быстро. Переговаривались.
- Сегодня фильм по телику четкий, - бросил кто-то.
Быконе было не до кино. Он теперь жил в страхе ожидания. Его мучил вопрос: почему странное состояние начинается именно на дзюдо? Может, это аллергия? Он где-то читал. От ковра, например. Ему бы к врачу, но как стыдно! Сказать тренеру? А вдруг выгонит... Что же делать? Что делать?!
На следующей тренировке Вовчик был на высоте.
- Вот это парень! Это другое дело, а то раскис, размяк... Так! На сегодня тренировка закончена! Разойдемся пораньше: у меня сегодня занятия в университете марксизма-ленинизма. Все свободны. Ну, смотри, Быконя, не подведи меня. Ты должен выиграть - можешь ведь. Ну, давай... - тренер похлопал Быконю по плечу и улыбнулся синими умными глазами.
Может, сказать? Вот прямо сейчас... Нет, перед ним особенно стыдно. И Быконя промолчал.
Медицинский осмотр перед соревнованиями - дело обычное. Заходить к врачу подошла очередь Быкони. Вовчик волновался. Впервые в жизни: вдруг обнаружат какую-нибудь болезнь?
- Ну, богатырь! Как себя чувствуешь?
Пациент молчал и сопел, и врач заключил:
- Ну, и правильно. В твои годы именно так и надо себя чувствовать.
И тут неожиданно для себя Быконя быстро буркнул:
- Дурак я.
- Что-что?
- Ну, псих, повернутый. С приветом, значит.
- У тебя, юноша, острый юмор. Ну, давай проверим рефлексы.
- Да не-е... Я серьезно, - отстранился Быконя.
И вдруг быстро и страстно, путано и косноязычно изложил старому человеку свою беду. Рассказал про рыжие видения, от которых несет несусветной жутью, от чего ему, борцу дзюдо, стыдно так, что зубы ломит. А самое главное, не дай бог, ребята об этом узнают! Ведь для него, Вовчика, непризнание сверстников равносильно смерти. И Вовчик закончил свой рассказ совсем не так, как подобало бы борцу. Он бросился на пол со словами:
- Гадом буду, доктор! Но вылечите меня от этого!
- Да-а-а... - протянул старик, - прямо Гамлет. Интересный случай!.. Придется тебя от соревнований отстранить.
- Нет!! Нет... Это не надо!
- Ну, хорошо, - помедлил врач, - Хорошо. Но уговор: после соревнований сразу ко мне.
Виринею уже давно похоронили. И багровые пятна возле прозрачной речонки давно отцвели. Но высокий костлявый мужик из охотницкой деревеньки, когда приходит на хутор, нет-нет да и скажет, отпивая со всхлипом горячий чай:
- А все же не то тут чой-то было... С Виринеей-то. Не то!
- Да чо не то-то? - возражает обычно хозяин хуторка, маленький никудышный мужичонка. - Вон и Прова три лета назад этак же... Все то.
- А все ж не то, - не унимается костлявый.
- Ну, чаво, Сильвестр, не то? - вставляет жена хозяина, - Я ить сама видала!
- Цыть, баба, не встревай! Не бабье это дело промеж мужиками встревать да еще про убивство разбирать. Не бабье!.. - тонким голосом вскрикивал на этом месте никудышный мужичонка.
Сильвестр затем степенно отодвигал от себя недопитую чашку и, вставая с лазки, оглаживая клочковатую бороду, заключал:
- Не то. Нет, не то! Медведь какой-то не такой был. Сам ведь я видал, как додирал он ее. Вот что не то, не пойму, а не то.
- Чаво же ты приставу об энтом не сказал? - не унималась баба.
- А я тогда не понимал, что не то. Таперь понимать стал.
- А ну тя, жердень. Завсегда ты сумлеваешься, небось и в детях своих тоже: твои ли.
- Ты, Демид, не охальничай. Да еще при бабе. Веры нашей не срами, - и с этими или какими другими словами Сильвестр полезал на печь. Гасили лампу, и скоро в теплой просторной комнате, где пахло сосновым деревом и кислым тестом, раздавалось мирное похрапыванье.
А за окном выл ветер, да еще снег в стекло плескался пригоршнями.
Уже долго понурый Быконя ходил по разным врачам. В основном это были психиатры. Некоторые признавали у него маниакальное состояние, другие - нет. Но однажды был созван уважаемый консилиум и он заключил, что Вовчик обыкновенный симулянт, что нервные реакции у него нормальные, сон нормальный, аппетит и сила - как у молодого зверя. И интеллект, хоть и низковатый, но вполне нормальный. И никаких объективных показаний к болезни! Да, в сущности, так оно и было. Если б... не видения.
Вовчик вышел от медиков обрадованный. Ведь давно у него странного состояния не было и ему подумалось: может, и вовсе не было ничего с ним такого?
В этот же самый момент пожилой психиатр шел со своими коллегами по хорошо промытому коридору клиники и говорил так:
- Тоже мне!.. Привели. Нашли "мучающуюся" душу. Какие видения?! Это же гладиатор, такие в Древней Спарте младенцев со скалы сбрасывали. А мне говорят: видения...
Целый месяц после того Вовчик был веселым настоящим парнем.
Но однажды все повторилось снова. Мутные рыжие потоки застилали ему глаза, крючковатые пьяные пальцы хватали за ворот и какое-то хвойное дерево бешено размахивало ветвями...
И все это было столь живо, что Быконя физически ощущал малейшие детали, как будто это происходило на самом деле. В голове проносились слова, каких он сам никогда не говорил и не слышал...
Так прошел еще один месяц, за ним другой. Видения являлись регулярно. Но теперь и врачам Быконя не мог ничего рассказать: для них он же симулянт. И парень жил один на один со своей бедой. Впрочем, с самой тяжелой бедой человек всегда бывает один на один.
А между тем тайна Быкони перестала быть тайной. Мало-помалу о ней узнали все его знакомые девчонки и парни и, узнав, они окружили Быконю плотной стеной молчания. Не потому, что сговорились, а из-за одинаковости реакции на все необычное.
