Читаем Дневник детской памяти. Это и моя война онлайн бесплатно
Дневник детской памяти. Это и моя война
«Дневник детской памяти» – сборник писем и воспоминаний наших современников, которые в годы Великой Отечественной войны были детьми. Среди тех, кто поделился своими переживаниями и горестями военных лет, – Евгений Леонов, Эдита Пьеха, Валерий Золотухин, Валентина Леонтьева и многие другие.
Серия: СССР: Как жили, как любили, как верили в себя
Документальная литература / Биографии и Мемуары© ООО «Издательство АСТ», 2014
Это только на первый взгляд кажется, что в книге сорок историй. На самом деле история одна и герой один – ребенок на войне. И не так важно, как далеко он от линии фронта, он все равно – на войне. Потому что война – это катастрофа одна на всех, и жизнь по законам военного времени, одна на всех!
Поколение детей войны – «уходящая натура», ее последние свидетели. Тем ценнее для потомков эти страницы памяти, страницы непрерывности жизни. И, по сути, память детей – главный герой этого Дневника! Мы всегда между прошлым и будущим. Родителей сегодняшних старшеклассников воспитывали дети войны, а сами родители стали свидетелями смены эпохи… История всегда близко, всегда рядом. Мы сами ее участники. Знать прошлое и наше право, и наша гражданская обязанность.
Эти сорок голосов, бережно собранных журналистом Ларисой Машир, только капля в море детских бед и слез. Кто-то должен время от времени говорить миру, как чудовищна война, которая сводит ценность жизни к нулю. Сорок мальчиков и девочек, переживших войну, берут слово. Сорок наших современников, соавторов коллективного документа «Это и моя война», реализовали свое право на память. Видимо, пришло их время!
Слышащий да услышит!
Один из них, переживший оккупацию, сказал страшную вещь:
«Если вы, взрослые, решите начать войну, поубивайте сначала всех детей… потому что после нее невозможно остаться нормальным человеком».
Эти слова драматурга Александра Гельмана приводит Лариса Машир, журналист, собиравший не один год «Дневник детской памяти. Это и моя война».
Доля детей войны действительно страшная. Даже на фоне правды о войне, которую успели завещать взрослые. Эта их писанная кровью правда унаследована. И еще есть какая-то своя правда, которая улавливается именно из детских уст – из воспоминаний детей войны – тех, что уцелели в страшные военные годы.
И постарев, они пытаются понять, почему все это случилось с людьми, и как выдержать мысль о том, что это с людьми случилось.
Мое поколение наконец-то решилось на мемуары. До него высказывались фронтовики, и боязно было опережать их в воспоминаниях. Теперь фронтовики уходят, их почти не осталось. Уходят уже и мои сверстники, им под 80. И вот собраны воспоминания их детских лет, совпавших с военным временем.
Тексты бесхитростные и страшные. Сорок исповедей. Авторы – ученые и художники, журналисты и кинорежиссеры, медики и педагоги… Водитель трамвая, штукатур, летчик, библиотекарь…
Да как же они сумели доучиться и получить законченное образование, если в военные, да и первые послевоенные годы со школьной скамьи целые выпуски мобилизовывались на военное производство и восстановительные работы?
Доучились все-таки! Уже после Победы! Хотя и сохранили горькое ощущение непоправимости того, что сделала с ними война.
«Ну, какие мы участники Победы! – исповедуется одна из них. – Мы были просто заложники войны!» Но все-таки поздравляет всех! Потому что участники! Участники Победы! Хотя поначалу и неприметные по малолетству.
Среди них особенно заметны фигуры артистов, заслуживших всенародную известность: Элина Быстрицкая, Эдита Пьеха, Валентина Леонтьева, Евгений Леонов, Валерий Золотухин… Меньше, вернее, почти нет – поэтов и писателей. Может, оттого, что литераторы успели высказаться раньше и полнее тех, кто выкарабкивался к высшему образованию через фабрично-заводские училища и колхозные звенья. О войне с пронзительной силой написали поэты поколения «шестидесятников»: Соколов, Рождественский, Евтушенко… Прозаики Владимов, Аксенов…
Но тут-то и сказывается авторский замысел Ларисы Машир: сквозь позднейший литературный блеск разглядеть первоначальный опыт – ранящий именно в первоначальной непосредственности. Трагедию Бабьего Яра Анатолий Кузнецов описал уже в зрелости, – после чего благоразумно удалился в эмиграцию, – а здесь воспроизводится первоначальная запись Анатолия – 12-летнего киевлянина, увидевшего, как гонят евреев в овраг, услышавшего их крик: «Это смерть!»
«В телеге – немецкий солдат с кнутом. Другой солдат, с ружьем подмышкой, ведет из ворот бледного мальчишку…»
Того мальчишку уже не вернуть. Завален миллионами тел: жертв, палачей, солдат, партизан, карателей…
А за линией фронта в тылу: «Вши глодали голодных. Тлел туберкулез. Но беганье босиком по талому снегу вплоть до нового снега закаляло тогдашних детей – или убивало». Это уже другой ребенок войны – драматург Людмила Петрушевская.
И совсем дальний тыл. Якутский художник Афанасий Мунхалов: «Здесь как в блокадном Ленинграде – люди не могли хоронить людей…»
Социальный, географический, национальный диапазон книги обширен и многообразен. Россия от западных рубежей до Сибирских окраин. Оккупированные районы страны. Оккупированные районы Польши, Чехии… Евреи, украинцы, русские. Испанцы, спасенные от гражданской войны в Пиренеях и угодившие в нашу Отечественную. Немцы…
Испанцев я хорошо узнал по годам студенческой юности и молодости. Мы дружили. Немцам я читал лекции позднее, в Высшей комсомольской школе. От контактов в военное время бог спас.
Некоторые мемуаристы полагают, что немцы, кстати сказать, не издевались над жителями захваченных территорий, не бесчинствовали без смысла. Зато приказания исполняли пунктуально. Отлавливали ребятишек во время еврейских облав и казней (это была у них программа). Отступая, жгли деревни (тоже программа: чтобы наступающие русские не нашли крыши над головой). Попавший же в плен немец добрел: с благодарностью подкармливался из рук наших жалостных вдов и сам делился, выказывая любовь к нашим мальчишкам, вооруженным рогатками. Немец есть немец…
В общем невыносима гремучая смесь ненависти и жалости, встающая из воспоминаний тогдашних детей войны.
«В садик я больше не пошла, а с 6 лет начала зарабатывать себе на обед – помогала соседям управиться с ребятишками, помыть посуду, что-то принести, и меня за это кормили…»
В садик – ладно, а в школу нельзя не пойти, потому что школа – это не только классные занятия («чернила делаем из шелухи черных семечек и заливаем прямо в отверстия на партах, куда чернильницы ставят, но чернильниц-непроливаек нет»), это еще и трудфронт («начинается сенокос, мы с взрослыми ночью копним, скирдуем граблями»…). Где фронт, где тыл?
А урожаи где? Их нет, потому что поля вытоптаны скотом: скот массово перегоняют на восток, чтобы не достался немцам…
В городах школьные здания частью отданы под госпитали (и тут уж не уследишь, кто кого подкармливает: раненые учеников или ученики раненых).
Война – всюду, это всеобщее состояние, из которого нельзя выйти и которое нельзя подделать.
Два-три штриха – чтобы нынешний читатель попробовал вжиться в ситуацию: она не так-то легко укладывается в привычные гуманные нормы, а в военное время укладывается только в линию прицела.
Беженка с ребенком на руках – спасается от германского нашествия. Эшелон разбомбили – идет пешком, сотни верст по донской степи, на восток, к Волге.
Ее обгоняет наша отступающая пехота. Иногда спрашивают:
– Как сына зовут?
– Фридрих, два года.
– Немец, что ли?
Не столько тогдашним встречным, сколько им, нынешним читателям, она объясняет, что сына назвали в честь Фридриха Энгельса.
Хорошо объяснить состояние души именем одного из великих основоположников марксизма. Но надо же представить себе состояние душ, – когда от волжского города, названного в честь того самого основоположника, снаряжают в ссылку граждан Республики Немцев Поволжья.
Пятилетний немчик Петер Штарк (в будущем – летчик советской гражданской авиации) вспоминает:
«Я видел свою маму в последний раз. До сих пор слышу этот страшный плач женщин, когда их отправляли. Они бились в истерике, их усаживали на телеги, а они спрыгивали к детям, их снова усаживали и тогда уже привязывали. А вокруг телеги народ толпится, провожает, успокаивает… Мучительные воспоминания. Так я остался один…»
Картина, в которой нет ни одного штриха кровью. Но что должно твориться в душах женщин, которых привязывают к телегам? А в душах тех, кто их привязывает?
Еще картинка – уже не из поволжско-сибирской, а из московской реальности 1941 года. Паника 15 октября, многократно описанная историками. Добавлю штрих, и опять не кровью, а… солью.
«Москва вся бежала, бежала, а потом резко обезлюдела. В эти дни открыты были двери уже пустых магазинов, люди вынесли все что смогли. Мы с бабушкой пришли в соседний магазин, там уже никого и ничего не было, а под ногами была рассыпанная грязная соль, ее затоптали. И бабушка стала ее собирать. Дома она ее промыла и просушила. И все повторяла – «Война, детка моя, война, немец на пороге». Это наше соленое богатство потом пригодилось – мы стали всем давать соль, а нам за это давали что-нибудь покушать».
И опять: что должно откладываться в душах людей, получающих от судьбы такое спасительное богатство – смешанную с грязью соль из-под ног!
Последний штрих. И снова не кровью. Электричеством. Немецкие власти нашли способ сортировки детей в лагере Аушвиц… он же польский Освенцим:
«Как детей отбирали для работы? Если дотянулся росточком до провода, то зажигается лампочка, и значит годишься для работы. А если лампочка не зажглась, значит мал – в газовую камеру».
Окаянный Двадцатый век… Поставил же человечество лицом к лицу с этой самоубийственной жутью!
Детям войны посвящается
Как-то само собой, помимо моей воли возникло это название. Но внутренний голос меня тут же одернул: какое ты имеешь право говорить «моя война»? И все же верх взяла мысль – имею!
Ну, во-первых, на перекрестках журналистской судьбы случались такие встречи, когда мои герои словно спотыкались о свои военные воспоминания, и они осколком застревали и в моей памяти, и моем блокноте, и на пленке…
Во-вторых, я сама ребенок войны, чудом выживший младенец. Значит, это и моя война, ставшая нянькой целому поколению уцелевших детей разного возраста! И поэтому далеко не всем подходит выражение, что они родом из детства. Часть из нас, сегодня живущих, родом из войны. Вот и получается, что дети военного поколения, последняя живая связь с самой страшной войной в истории человечества, приняли эстафету памяти у фронтовиков.
Как-то работая в проекте «Участники Победы» на «Радио России», я начала собирать эти разлетевшиеся во времени страницы детского военного дневника. Проект давно отзвучал, а «моя война» для меня не закончилась. И судя по письмам, которые пришли в адрес моей программы, она не закончилась и для других детей войны. Все правильно, эпизоды детства, ставшие потрясениями, живут с нами всю оставшуюся жизнь.
И почему-то вспоминаются строчки поэта-фронтовика Юрия Левитанского:
Я продолжаю искать моих героев – детей войны, продолжаю собирать дневник детской памяти и верю, что каждая его страница станет укором взрослым амбициям. Каждая его история, как еще один звук колокола, напомнит миру о том, что детство и война – понятия несовместимые. Как жизнь и смерть!
Один ребенок войны, переживший оккупацию, написал: «Я скажу страшную вещь: если вы, взрослые, решите начать войну, поубивайте сначала всех детей… потому что после нее невозможно остаться нормальным человеком». Это слова драматурга Александра Гельмана.
И мне хочется добавить – опомнись, Взрослый Мир, не наступи на свое Завтра!
Мне очень жаль, что этот дневник нашей коллективной памяти никогда не сможет быть полным, хотя мог бы стать многотомным! Потому, что уходят не только те, кто прошел бои и окопы, но и те, кого застала война в колыбели или за школьной партой, кого поставила к станку на замену взрослого в «сороковые-роковые». Дети войны – поколение на исходе. Тем ценнее эти страницы дневника, конкретные чистые первоисточники, без которых летопись Второй мировой не может быть полной.
Да простят меня военные историки! Исследуя войны – цели, причины, характер, исход, вооружение и еще многое другое, они теряют Человека. А поскольку военная история – наука собирательная, то она нуждается в пополнении свидетельских показаний очевидцев военного процесса.
Под этой обложкой 40 детских судеб. Рядом с очень известными именами менее известные и совсем неизвестные – война слишком цинична, чтобы интересоваться Будущим каждого из нас!
Вместе со мной историю дописывают ее бесценные свидетели – дети оккупированных территорий СССР и Европы, дети Ленинградской блокады и прифронтовой полосы, дети гетто и сибирской ссылки, дети ближнего и дальнего тыла. В общем хоре Победы живут и наши детские голоса!
Война ворвалась в мое детство внезапно и оглушительно – с бомбежками, пожарами, бегством, паникой, слезами и сиротством. Затем – голодом, холодом, болезнями и непрерывным трудом не по силам. Жизнь развернулась на 180 градусов и больше никогда не вернулась к моему довоенному состоянию. Детское сиротство – это сиротство навсегда – для моих детей, внуков…
22 июня 41-го года мы оказались под бомбами. За два месяца до начала войны наша семья вместе с другими офицерскими семьями прибыла в Белосток, местечко Россь в 60 километрах от границы с Польшей. Мы – это мама, папа, годовалая сестренка, я 11 лет и мой брат Лева 15 лет. Прибыли мы сюда из Горького (Нижний Новгород). Помню быстрые сборы…
Отец мой, капитан-артиллерист Селиванов Георгий Сергеевич, однажды придя домой, сказал, что есть приказ: их дивизию (только сформированную) двинуть на запад, на границу с Польшей. Причем семьи брать с собой в обязательном порядке. Отец очень не хотел нас брать, как будто чувствовал. Мы могли переждать у деда в деревне под г. Ковров, как переждали финскую войну, но приказ есть приказ. И вот мы под Белостоком.
А дальше помню возмущенного отца, который маме буквально кричал, что все зенитные орудия его отдельного зенитного дивизиона расположили средь голого поля, хотя рядом есть лес и перелески, что на все запросы отца в Генштаб – «нет ли ошибки в координатах?» – отвечали: нет, ставить там, где указано. Отец, приходя на обед, не просто нервничал, он громы и молнии метал и говорил, что в Штабе предательство.
