Читаем Развод по правилам и без онлайн бесплатно

Глава 1

Глава 1

Дождь начался ещё на парковке студии — холодный, колючий, какой бывает только в конце сентября, когда город уже забыл, что такое лето. Я бегу до машины, прижимая сумку к груди, и туфли — те самые, на которых полгода назад настояла Вероника, говоря, что в них я «выгляжу как женщина, а не как функция» — мгновенно промокают насквозь. К светофору на Озёрной я подъезжаю с пульсирующей точкой боли за левым виском: Никита весь день звонил по поводу проекта на Садовой, требовал пересчитать смету «ещё раз, Аня, клиент нервничает», и я не успела даже нормально пообедать — сжевала на бегу половину сэндвича, который потом забыла в переговорной.

Когда я паркуюсь у ресторана, дождь уже льёт стеной, и я сижу в машине ещё минуту, просто чтобы выровнять дыхание. В зеркале заднего вида — лицо, которое я предпочитаю не разглядывать. Тёмные круги, которые тональный крем уже не маскирует, а просто переносит на воротник блузки. Я заправляю выбившуюся прядь за ухо, тяну с сиденья сумку — и блузка неприятно натягивается через плечи, врезается в бока. Я знаю, что это значит. Не первый месяц знаю. Просто стараюсь не думать. Мажу губы помадой, которую нахожу на дне сумки чудом, и думаю, что у меня, наверное, нет сорока минут на то, чтобы посидеть с подругой — но Вероника написала «либо ты идёшь со мной, либо я сама приду и вытащу тебя за шкирку», и спорить с ней бесполезно.

В зале тепло и пахнет розмарином и подгоревшей карамелью. Я долго листаю меню, не вчитываясь — буквы плывут перед глазами, цифры, цифры, цифры, я весь день считаю цифры — и в итоге просто закрываю его, признавая поражение.

— Ты опять туда смотришь, — Вероника щёлкает пальцами перед моим лицом.

Я моргаю.

— Прости. Что?

— Ты опять сканируешь потолок, — она кивает наверх, в сторону медных светильников. — У тебя сейчас было лицо, будто ты прямо в эту секунду мысленно штрафуешь местного электрика.

— Там просто… один спот перегорел, — бормочу я, чувствуя, как щёки теплеют. — Над баром. Видно же.

— Аня. — Вероника откладывает меню и смотрит на меня так, что мне хочется сползти под стол. — Ты сейчас правда хочешь поговорить про освещение?

— Нет, я… — я тру переносицу. — Извини. Просто день тяжёлый.

— У тебя каждый день тяжёлый. — Голос её мягкий, но в нём прячется что-то острое, давно копившееся. — Когда ты последний раз нормально спала? Не «прилегла на сорок минут между звонками», а спала?

— У меня правда сейчас… — я запинаюсь, ищу слова и не нахожу. — Просто сейчас неудобное время. Никита торопит с Садовой, Алина опять не разговаривает. Вчера хлопнула дверью и заявила, что я превратилась в робота, которому плевать на всё, кроме смет. А я просто забыла эту несчастную справку подписать, голова кругом…

— Это не время. Это год, Ань.

Я не нахожу, что ответить, и благодарна официанту, который в эту секунду подходит принять заказ. Я машинально киваю на то, что предлагает Вероника, потому что у меня физически не осталось сил выбирать.

— Кстати, — она крутит в пальцах бокал, когда официант уходит, — слышала от Никиты, что завтра к вам в студию придёт крупный заказчик. Айтишник какой-то. Александр, кажется. Никита вокруг него прямо коршуном ходит — там бюджеты, судя по всему, совсем не маленькие. И, — она делает паузу, и в глазах у неё что-то лукавое, — судя по сайту их компании, этот Александр чертовски хорош собой. Так что завтра хотя бы выспись.

— Угу, — я не поднимаю взгляд.

Потом приносят еду, и мы едим, и Вероника рассказывает что-то про своего Лёшу — что он снова забыл купить кофе и она уже думает, что это саботаж — и я смеюсь. По-настоящему, первый раз за день, неожиданно для себя самой, и от этого смеха что-то в груди чуть отпускает. Мелькает мысль: надо написать Коле перед сном. Он сейчас в Самаре, наверное, тоже ужинает один в гостиничном номере, уставший после переговоров. Мы оба вечно усталые, вечно в параллельных мирах — но он мой параллельный мир, и это как-то успокаивает. Я тянусь за бокалом, и в эту секунду — именно в эту, когда мне впервые за несколько недель не хочется немедленно куда-то бежать — Вероника замирает.

Вилка останавливается на полпути ко рту.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего, — она слишком быстро возвращает взгляд ко мне, и это «ничего» звучит фальшиво, как и моё недавнее «я в порядке».

— Вероника.

— Правда, ешь.

Но я уже поворачиваю голову туда, куда секунду назад смотрела она — в дальний угол зала, где из-за перегоревшего спота лежит густая тень, разрезающая столик пополам.

Я узнаю его раньше, чем глаза успевают сфокусироваться. Не лицо даже — плечи. Манеру держать вилку трёхпальцевым хватом, как будто он до сих пор не уверен, что держит её правильно. Привычный наклон головы, когда он внимательно слушает — так же он слушал меня семнадцать лет назад, на первом свидании, когда я взахлёб рассказывала про курсовой проект, а он молчал и кивал, будто я говорила о чём-то невероятно важном.

Николай.

В тёмно-синей рубашке, которую я подарила ему на день рождения. Бокал красного вина стоит нетронутым — он никогда не пьёт красное, говорит, что оно «слишком кислит».

Напротив него — женщина, и в первую секунду я её не узнаю, потому что узнавание требует контекста, а контекст не сходится. Светлые волосы распущены по плечам, открытое тёмно-зелёное платье, расслабленная поза, локти на столе — и только потом, через секунду задержки, в голове щёлкает: Мария Владимировна. Финансовый директор. Я видела её на новогоднем корпоративе два года назад — строгий брючный костюм, волосы в тугом узле, очки на цепочке, и она весь вечер что-то сверяла в телефоне, пока остальные пили шампанское. Скучная, дотошная, вечно перепроверяющая сметы. Я тогда подумала — повезло Коле с таким финансистом.

Эта женщина не имеет с той ничего общего, кроме лица. Маска снята. Я смотрю на неё и понимаю с холодным, неприятным ясным осознанием: он не просто переспал с кем-то на стороне. Он нашёл человека, перед которым можно расслабиться так, как давно не расслаблялся передо мной. Это страшнее, чем глупая, отрицаемая интрижка. Это выбор.

Свет от перегоревшего спота режет пространство пополам, и когда она наклоняется вперёд, чтобы что-то сказать ему на ухо, луч соседнего светильника на мгновение выхватывает её лицо целиком. Я вижу, как она улыбается. По-настоящему. Так, как не улыбаются коллеге.

Звук в зале вдруг становится далёким, будто кто-то закрыл стеклянную дверь между мной и остальным миром. Желудок скручивает узлом — резко, до тошноты. Кусок бургера, который я не дожевала, застревает где-то на середине горла, и я с трудом проглатываю его, не чувствуя вкуса. Пальцы сами сжимают ножку бокала — сильнее, сильнее, — и я замечаю, что вода из соседнего стакана дрожит мелкой рябью, потому что у меня трясётся рука.

— Аня, — Вероника накрывает мою ладонь своей. — Дыши.

— Он же в командировке, — мой голос звучит чужим, доносящимся откуда-то издалека. — Он сказал — до четверга.

— Аня…

— Он сказал — до четверга, — повторяю я тише, будто если произнести это снова, реальность переставится обратно на место.

Реальность не переставляется. Реальность сидит в десяти метрах от меня, в моей подарочной рубашке, и улыбается так, как не улыбался мне уже год.

Мария Владимировна — Маша, поправляю я себя, потому что иначе это слишком абсурдно, слишком официально для женщины в облегающем платье — поворачивает голову. Короткое, лёгкое движение. И видит меня.

Я смотрю, как улыбка медленно сползает с её лица. Как рука с бокалом замирает на полпути. Как взгляд резко, предупреждающе метается к Николаю.

Он оборачивается посмотреть, что её так испугало.

Наши взгляды встречаются через весь зал — через дюжину чужих столиков, гул разговоров, звон посуды, через семнадцать лет, которые я вкладывала в это, как в стену, которая должна была стоять вечно, — и которая только что рухнула.

Сначала на его лице — узнавание. Потом, на короткую долю секунды, прежде чем он успевает взять себя в руки — не вина, не раскаяние, а голая, неприкрытая досада. Будто его поймали не на измене, а на опоздании.

А потом он отбрасывает салфетку и встаёт.

— Коля, — Маша хватает его за рукав, но он стряхивает её руку резким, почти грубым движением.

Я смотрю, как он идёт через зал — быстро, размашисто, лицо закрытое, почти неузнаваемое. Это его лицо, которое я знаю семнадцать лет. Это лицо человека, который не пришёл объяснять. Который пришёл управлять.

Я не успеваю встать. Не успеваю даже выдохнуть. Он уже здесь — руки упираются в столешницу, бокалы подпрыгивают, тёмно-красная капля расплёскивается на белую скатерть. Его одеколон. Тот самый, что я выбирала сама. Запах, от которого раньше становилось спокойно — сейчас буквально перекрывает воздух.

Звук в зале становится далёким, ватным, будто уши заложило. Только дождь за окном. Только кровь в висках. Только звон, который становится громче, громче, громче — пока его ледяной, слишком спокойный голос не пробивает эту глухоту насквозь.

Глава 2

Глава 2

— Выйди со мной.

Не просьба. Приказ. Тихий, почти любезный по форме — и твёрдый, как закрытая дверь, по содержанию.

Я смотрю на его руки, упёртые в столешницу. Обручальное кольцо поймало отблеск светильника — тонкое, золотое, то самое, которое я выбирала сама, потому что он сказал: «Выбирай, какое хочешь, мне всё равно». Я тогда решила, что это доверие. Сейчас думаю — может, просто равнодушие. Просто я не умела слышать разницу.

— Коля. — Вероника произносит это ровно, без интонации — так говорят люди, которые очень сдерживаются. — Может, ты сам выйдешь?

Он даже не смотрит на неё.

Я ставлю бокал на стол — руки не слушаются, бокал стукает громче, чем нужно, и пара за соседним столиком одновременно поворачивает головы. Встаю. Не потому что он приказал. Просто потому что если я останусь сидеть ещё секунду, что-то во мне сломается прямо здесь, на виду у всего зала, и этого я не хочу. Не здесь.

— Я сейчас вернусь, — говорю я Веронике.

Она смотрит на меня взглядом, в котором одновременно: «я иду с тобой» и «ты справишься». Я не знаю, правда ли это второе.

Иду первой. Чувствую его шаги за спиной — близко, слишком близко, будто конвоирует. Под рёбрами что-то сжалось и не разжимается — тупая, нехорошая тяжесть, как будто я проглотила что-то холодное и оно теперь лежит там, не двигаясь.

Фойе — небольшой аванзал, зеркала в полный рост, вешалки для пальто. Я мельком вижу себя в зеркале и тут же отвожу взгляд. Гардеробщица за стойкой смотрит в телефон с профессиональной невозмутимостью человека, который всё слышит и ничего не замечает.

Николай открывает тяжёлую дверь на улицу.

Дождь всё ещё идёт. Под козырьком — узким, едва прикрывающим крыльцо — чуть суше. Мы выходим, и ресторанный гул обрывается за спиной, как захлопнувшаяся крышка. Остаётся только дождь, и где-то за углом — машины, и запах мокрого асфальта, и его одеколон, тот самый, который я сама выбирала в прошлом январе, стоя у прилавка и думая, что знаю его вкусы наизусть.

Этот запах сейчас буквально не даёт мне дышать.

— Объясни, — говорю я.

Голос получается тихий. Тише, чем я хочу. Он дрожит, и я слышу это, и ненавижу себя за это — за эту дрожь, за то, что стою здесь в промокших туфлях и смотрю в пол, а не ему в лицо.

— Что тебе объяснять? — Николай засовывает руки в карманы брюк. Спокойный. Слишком спокойный. — Ты видела что видела.

— Ты сказал, что в командировке. До четверга.

— Командировка перенеслась.

— Коля, — я слышу, как голос ломается на его имени, и ненавижу это ещё сильнее. — Это же… это была Маша. Мария Владимировна. Ты сидел с ней в ресторане, вы…

— Аня. — Он перебивает меня — не резко, а именно так, как перебивают людей, которые говорят очевидное. — Давай без этого, ладно? Ты взрослая женщина.

— Без чего «без этого»?

— Без сцены. — Он смотрит на меня, и в этом взгляде я вдруг не узнаю человека, с которым прожила семнадцать лет. Или узнаю — но что-то, чего не хотела видеть раньше. — Ты же понимаешь, что здесь не место.

— Я… — я запинаюсь, и по старой привычке, которая бесит меня саму, добавляю: — Прости, я не хочу скандала. Я просто хочу понять.

— Нечего понимать.

— Это твоя… — слово не идёт, застревает где-то в горле. — Вы с ней…

— Это не твоё дело.

Три слова. Коротких, чётких, как захлопнутая дверь.

— Не моё дело, — повторяю я шёпотом.

Он вздыхает — тем долгим, усталым вздохом, который я знаю наизусть, — и трёт переносицу. Так он делал всегда, когда разговор казался ему нудным. Когда я просила его починить кран. Когда напоминала про родительское собрание.

— Аня. — Теперь в его голосе — почти сочувствие. Это почему-то хуже всего. — Ты сама понимаешь, как у нас всё было последний год.

— Что?

— Ну вот так. — Он делает неопределённый жест рукой. — Ты вечно на работе, вечно уставшая, вечно с головой в своих проектах. Мы месяцами не разговаривали нормально. Я для тебя был, что — мебель? Заплатить за квартиру, забрать Алину с тренировки и не мешать.

Что-то внутри меня — горячее, незнакомое — рвётся сказать: это неправда, это ты уходил в телефон каждый вечер, это ты отмахивался, когда я пыталась поговорить. Но вместо этого я слышу собственный голос — тихий, виноватый:

— Я старалась. Я просто… после бабушки мне было тяжело, и работы было много, и я думала, что ты понимаешь…

— Ты думала. — Он кивает, будто именно это и хотел услышать. — Вот именно — думала. А я живой человек, Ань. Мне тоже что-то нужно.

Он произносит это так — буднично, без злости, почти с сочувствием, — будто смерть бабушки была просто неудачным стечением обстоятельств, которое мне следовало пережить быстрее, аккуратнее, не создавая неудобств. Я не успеваю ничего подумать — тело реагирует раньше: воздух выходит из лёгких и не возвращается, секунду, две, пальцы немеют, кровь стучит в висках так громко, что заглушает дождь. Я стою и не дышу, и в этой тишине внутри головы понимаю что-то очень простое: он использовал её. Мою бабушку. Мою потерю. Превратил мой самый тяжёлый год в оправдание для своей измены — аккуратно, спокойно, не моргнув глазом.

Я смотрю на его запястье. На бледный след помады, который он не до конца стёр.

— Сколько? — спрашиваю я.

Пауза. Длинная, некомфортная.

— Год, — говорит он наконец. — Примерно год.

Год.

Звон в ушах становится громче. Я смотрю на свои ноги — промокшие туфли, лужа у ступеней, в которой дрожит отражение фонаря — и пытаюсь дышать ровно. Вдох. Выдох. В горле что-то стянуло, как верёвкой.

Год — это когда умерла бабушка, и я плакала в ванной, чтобы не пугать Алину. Год — это все субботы, когда я пекла пиццу и думала, что это и есть счастье — простое, домашнее, наше. Год — это каждая ночь, когда я засыпала, не дождавшись его, потому что была такая усталая, что не могла уже даже злиться.

Всё это время он был с ней.

— Аня. — Его голос возвращает меня. — Давай завтра поговорим. Дома. Спокойно. Я приеду утром.

— Ты приедешь, — повторяю я.

— Да.

— Откуда?

Пауза. Снова — слишком долгая.

— Это не важно.