Читаем Осколки любви (ЛП) онлайн бесплатно

Переводчик: Оля Андреевна

Редактор: Black Owl

За обложку благодарим: lack Owl

Лили

Я стою и смотрю на обманчивый образ того, кем когда-то была, в отражении зеркала отеля, глядя в глаза, которые больше не узнаю, и беззаботную улыбку, призванную скрыть мою деградирующую душу. Это была свадьба моей лучшей подруги ― день, который должен был быть наполнен только самым искренним счастьем. Счастьем, которое больше не было знакомой мне эмоцией.

Все, что было мной, все, что создало меня, было потеряно, когда я лишилась его.

И вот я разглаживаю роскошное платье, в котором мне не хочется быть. Тренирую свой величавый шаг взад и вперед по проходу и выдавливаю несколько убогих улыбок. Потом читаю речь, что настоящая любовь — это самая прекрасная привязанность, которой только может быть подвержен человек. Чушь.

Это история о том, как все, о чем я молила, сломило меня. Все, чего я страстно желала, выпотрошило меня. Все, во что я верила, чтобы оставаться вменяемой, погубило.

Он был всем.

Ничего больше нет.

Шекспир сказал однажды, что «Любовь не есть любовь, когда она при каждом колебанье то исчезает, то приходит вновь», и именно такой любви я хотела. Жаждала. Притягательная связь между двумя душами, о которой я всю жизнь читала в книгах. Особая зависимость, о которой мечтала часами напролет, пытаясь не потеряться в глубинах собственного разума. Все вокруг пытались донести, что это было естественным механизмом выживания.

Пейтон обладала жалящим языком, упрямым характером и суровым внешним видом и полагала, что сближение с кем-то закончится только лишь болью, как и случилось в тот день.

Харли решила замаскировать свою боль необходимостью помогать другим, чтобы ни при каких обстоятельствах не казаться сломленной или испорченной.

И была еще третья верная подруга, Альби. У нее были четыре стены мягкой камеры, монотонные песнопения, напоминающие о нашей детской травме, и душераздирающие крики из событий нашего прошлого, навсегда запертые в памяти о том страхе, который заставил нас пройти весь этот путь.

Тем не менее, я решила благополучно изобразить из себя обычную двадцатидвухлетку, продолжая внутреннюю борьбу со всеми демонами, с которыми когда-либо сталкивалась. Ежедневно пытаясь не потерять себя из-за своей наследственной склонности.

Я нашла свое освобождение в чтении, будучи зачарованной бесконечным списком прекрасных трагичных романов, которые помогли выработать собственное видение любви и сформировать саму суть надежды в моем пессимистичном сознании. Было невероятно занимательно то, что я каким-то образом достигла способности мысленно лишать кого-либо его защиты и влюблять в себя, а потом наблюдать, как чужой мир рушится вокруг, при том, что тебя самостоятельно и так бездумно впустили в него.

Любовь — это простое слово из шести букв, говорили они, будто она когда-то была хоть чем-то большим. Для меня никогда не имело значения, чтобы кто-то шептал мне на ухо милые глупости и пытался подсадить мой разум на нежность и поцелуи ― у меня было достаточно жизненного опыта в противовес этим посредственным попыткам воздействия.

Любовь, в которую я верила, не была чередой эмоциональных действий и избитых фраз, воспроизведенных миллионами людей до меня в жалкой попытке объяснить чувства, для которых они не удосужились подобрать слова самостоятельно. Я нуждалась в ком-то, кто бы сквозь мою напускную общительность и фальшивую оболочку разглядел и проникся уродством того, что скрывалось внутри.

Моих длинных светлых волос и искусно созданной маски было достаточно, чтобы привлечь внимание, а после уже манипулировать ими, чтобы они воспринимали меня так, как я этого хотела, чтобы пленить их окончательно. Но все это никогда не было чем-то стоящим.

Соблазнительница. Шлюха. Коварная манипуляторша. Искательница внимания. Подведение опрометчивых мужчин к их бесспорному, но неожиданному для них самих падению, всегда было просто игрой. И каждый новый объект ничем не отличался от предыдущей жертвы, разве что был таким же одуряюще скучным, как и его предшественники. Каждая неудачная попытка найти кого-то действительно стоящего, чтобы влезть к нему в душу, всегда была тем дополнительным толчком, который приводил меня обратно в комфорт книги. В попытке потешить себя очередной иллюзией, только убеждалась, что для таких как я не осталось ничего другого в наше время.

Они называли меня эмпатом, добавляя при этом, что это являлось не только моим величайшим даром, но и самым опасным пороком. Дефектом, с которым я боролась каждый божий день, но после сумела использовать в своих сомнительных целях.

Чтение людей давалось мне легко: что их волновало, в чем нуждались, чтобы расслабиться, и насколько легко смогу заманить их, зная, что они никогда не выйдут из игры, даже будучи глубоко ошеломленными тем, в кого я превращусь по итогу. Поэтому они снова и снова, как и все предыдущие, беспомощно попадали в яму ни в чем неповинных временных партнеров, которых я пережевывала и выплевывала, подобно собаке, которой наскучила ее последняя жевательная игрушка — для меня это было равноценно.

Не поймите меня превратно, я не была какой-то там эгоистичной сукой, которой нравилось ломать людей. Я просто пыталась выжить в игре, которая продолжала безостановочно ломать меня саму. Впрочем, я никогда не была единственной виновницей, они давали столько же, сколько и получали. И, господь свидетель, я почти покончила с таким отвратительным обращением, когда обнаружила здравый смысл в этом самообмане.

Намеренное причинение боли кому бы то ни было, давалось мне нелегко, я никогда не хотела такой судьбы. И никогда бы не зашла слишком далеко. Лишь достаточно, чтобы дать им ослабить путы и бежать без оглядки. Они просто начинали негодовать, когда я либо давала им от ворот поворот без объяснения причин, либо чувствовала себя настолько свободно, чтобы выпустить на волю свои до безумия психопатические черты. Мне нужно было найти в себе силы и показать им, что я не собираюсь быть слабой девушкой, постоянно ждущей одобрения. Пытаясь игнорировать противоречие в том, как отчаянно жаждущая любви может все вывернуть таким образом.

Я была просто еще одной сломленной девушкой, пытающейся найти хоть малейший отголосок связи с тем, что осталось от моей загнивающей души.

Я была просто еще одним безнадежным романтиком, обреченным на душевную боль, что причиняло неотступно преследующее прошлое.

Единственным источником моей надежды была мысль о том, что парочка больных на голову влюбленных может исцелить каждый сам себя, в процессе исцеления друг друга. И, в независимости от того, насколько безнадежно поврежденными они будут казаться, их всегда можно будет восстановить. Мне нужно было верить в это.

Шло время, и я все дальше и дальше удалялась от той наивной девочки, коей раньше была. И постепенно мое страстное желание встретить любовь менялось и увядало вместе с любой мечтой о духовной близости с кем бы то ни было.

― Дорогуша, если бы только ты уделяла столько же внимания тому, чтобы стать лучше и противостоять своему прошлому, сколько этим бесполезным книгам.

Что, если я не хотела становиться лучше? Я просто хотела быть собой. Обычной, среднестатистической, хорошенько отшлифованной версией себя.

― Помни, любовь — это пункт назначения, а не путешествие, и ты не можешь решиться на эту поездку в своем нынешнем состоянии. Твой рыцарь в сияющих доспехах — это не принц на коне, а противостояние своему прошлому. Ты не сможешь никого полюбить, пока не научишься любить себя.

Возраст не делает вас мудрее, с этим лучше справляется опыт, я считаю. Я ненавидела то, как наши духовные наставники смотрели на нас свысока, будто мы только и жили жалкой идеей, что любовь совершенствует все в этом мире. Я знала, насколько порочной и грешной она может быть, была свидетелем этого воочию. Но также видела, как она спасала людей.

Все они ошибались. Любовь была подобна лавине, сметающей все на своем пути, затягивающей жертв в водоворот сильных эмоций, убеждая их, что они не выживут без нее. Я давно не мечтала о принцах, единорогах и «долго и счастливо», но все еще хотела, чтобы меня полюбили. Все еще хотела жить этой верой, потому что знала, что это ключ ко всему. Почувствовав что-то настоящее, я, в свою очередь, сама стала бы настоящей.

Было ли таким уж преступлением желать, чтобы кто-то безрассудно пытался добиться тебя, даже зная, какой ты без прикрас? Кто-то, кто был бы в равной степени искалечен и достаточно силен, чтобы спасти нас обоих. Несомненно, трава на другой стороне не всегда зеленее, но меня привлекал вовсе не цвет, а устойчивость твердой почвы под ногами.

Мучаясь бессмысленной жаждой морального поглощения и желания быть поглощенной. Наслаждаясь идеей истязающего кнута мучительного беспокойства при столкновении с событиями, которые могут поставить под угрозу твою запутанную связь с кем-то. Потому что все происходит именно так, когда ты осознаешь, что очертя голову стремишься на самое дно этого омута. Я мечтала об этом ― в полной мере рискованном и невероятно пленительном чувстве.

Возможно, все было так, потому что я все еще верила в скрытую магию этого мира, несмотря на свое противоречивое прошлое.

Или, быть может, потому что мне нужно было понять, почему он сделал то, что сделал.

Почему они все делают то, что делают.

Хотела.

Нуждалась.

Жаждала.

Все в прошедшем времени, потому что чем ближе я подходила к тому, чего хотела, тем больше начинала понимать избитую фразу «берегись своих желаний».

Это история о Романе, обо мне и всем, что, между нами. Вот почему я стою здесь жалкой тенью себя прошлой и по какой-то причине так боюсь праздника любви, который вот-вот состоится.

А еще это повествование о том, как я по собственной воле позволила Роману Корту погубить себя.

Роман

— Бл*ть, да-а-а-а, заглатывай, бери целиком.

С силой давил на затылок девчонки, вколачиваясь ей в рот до самой глотки. Не следовало вертеть задом, детка, и пытаться впечатлить меня минетом, если не можешь довести дело до конца.

Я думал, что еще одна текущая по мне телка была как раз тем, что мне было нужно, чтобы утихомирить постоянный гнев. Но это, бл*ть, ни хрена не работало. Я содрогнулся внутри от осознания того, что, даже хорошенько кончив, я не могу заглушить свою внутреннюю боль.

Не смог бы вспомнить ее имя, как и любой другой до нее. Если они сами бросались на меня, лучшее, что я мог для них сделать — дать им то, что они хотели. Не было необходимости спрашивать имя или вести светскую беседу, чтобы завлечь их, так к чему мне было беспокоиться?

По крайней мере, таким образом, я не давал им возможности обмануться и увериться, что между нами могло быть что-то большее, чем секс. Кроме того, касаемо меня, чем меньше они знали, тем лучше.

Приобретение сомнительной репутации плейбоя осталось в прошлом. Я больше не собирался встречаться с горячими легкодоступными цыпочками. Черт, да у меня вообще больше не было желания встречаться с кем бы то ни было. Чем дольше все продолжалось в таком формате, тем меньше мне нужно было вступать с ними в любой взаимообмен. Они были в курсе условий, и если все равно готовы были вступить в игру, зная об этом, то вина за последствия была только на них.

Отношения или любая другая форма нежелательной привязанности не предполагались.

Сегодняшняя моя жертва уже четырнадцать минут старалась над моим членом, пытаясь справиться с его длиной. И ее потуги были столь жалкими, что мой разум смог сосредоточиться на мыслях, далеких от происходящего — и это было хреновым достижением.

Подобное стало происходить слишком часто. Что-то внутри мешало мне. Было ли это отголоском сражений, бушевавших в моем сознании или просто отсутствием интереса — я при всем желании не смог бы сказать.

Я даже близко не был к тому, чтобы накачать ее рот своей так и не подступившей спермой. Если бы я и сделал это, то только для того, чтобы больше не слушать ее фальшивые стоны, издаваемые, по всей видимости, для моего удовольствия. Я встал с кровати, высвободив свой почти вялый член из ее неуклюжего рта, и начал застегивать свои фирменные черные джинсы. Ношение таких же темных как моя бракованная душа цветов, несомненно, было частью меня.

— Эм?

Когда Кейт (во всяком случае, я думаю, что ее так звали — она была похожа на Кейт, незамысловатое имя для такой же незамысловатой девушки) вытерла излишек слюны со своих ненатуральных губ и посмотрела на меня, ее глаза блестели от похоти. Она выглядела сбитой с толку переменой в моем настроении, но не могла же она не понимать, насколько безнадежным был этот с позволения сказать «минет».

Девчонка выглядела по-настоящему задетой тем, как легко я смог отказаться от ее прелестей — и, если бы я не был таким бессердечным мерзавцем, возможно, я попытался бы смягчить удар каким-нибудь бредовым клише: «Извини, детка, дело не в тебе, а во мне». Но я был мягок, как рог носорога, и поступил так, как умел лучше всего. Как напыщенный козел.

— Возможно, в следующий раз, когда ты откроешь свой бл*дский рот, уверяя, что хорошо отсасываешь, тебе нужно доказать это на деле и довести все до конца, — выплюнул я, поправляя свой неудовлетворенный член в боксерах.

Даже намека на проблеск раскаяния не промелькнуло во мне, когда я с удовольствием наблюдал, как угасает свет в ее глазах. Если и было что-то, что я ненавидел даже больше, чем невозможность кончить, так это людей, в особенности цыпочек, которые думали, что обладают силой исправлять людей — шлифовать, чинить, латать их. И некоторые из них считали, что могут изменить меня. У всех у них был этот особый свет в глазах, будто они в самом деле думали, что он способен исцелять.

Я слишком долго горел в аду, и не существовало такого количества святой воды, которая могла бы смыть мою порочность.

Со мной все было в полном порядке, с того самого дня — дня, который заставил меня прочно закрепиться в своем нынешнем образе и преподал самый ценный урок, который я когда-либо смог бы выучить. Люди всегда будут покидать вас, и неважно, что они — это последнее, что есть в этом мире, ваша единственная причина поддержания жизни и единственная же подушка безопасности. Так вот, если они захотят, то в любой момент просто уйдут. Поэтому я более не собирался подпускать близко к себе кого бы то ни было. В этой жизни единственным шансом на выживание была сосредоточенность на главном — на себе.

Раздался шорох.

— Ублюдок! — завизжала Кейт, когда раздражение от моего отказа прорвалось из нее.