Читаем Война и мир в глобальной деревне онлайн бесплатно

В этой книге упоминается Джеймс Джойс и его роман «Поминки по Финнегану». Почему?

Роман Джойса — это история электрической обратной трайбализации Запада и история того, как Запад культурно покорял Восток. Пожалуй, Джойс — единственный человек, который осознал, что все социальные перемены суть последствия внедрения новых технологий (этих самоампутаций нашего бытия) и их проникновения в нашу чувственную, сенсорную жизнь. Эти перемены радикально меняют образ мира, который мы создаем и лелеем, а потому всякая техническая инновация вызывает у нас беспокойство и даже нервное расстройство, и в итоге все оборачивается войнами в тщетных попытках восстановить старые образы.

В «Поминках» действуют десять громов, имя каждого представляет собой криптограмму или код громового удара и его последствий, то есть глобальных технологических потрясений в истории человечества. Когда племенной человек слышит гром, он спрашивает: «И что на этот раз?» Это инстинктивная реакция, точно также мы говорим «Спасибо».

Джойс не только один из лучших социальных инженеров всех эпох, он еще отличный юморист, и его перу принадлежат замечательные образчики афоризмов и едких насмешек, причем он ухитрялся находить смешное в самых повседневных фактах.

В книге «Взломщики кода» Дэвид Кан обращает внимание на то, что, похоже, ускользнуло от взглядов исследователей творчества Джойса. Это касается Дж. Ф. Бирна, Крэнли из «Портрета художника в юности», автора романа «Годы молчания» и многолетнего друга Джойса. Крэнли прожил всю свою взрослую жизнь по адресу Леопольда Блума — в доме № 7 по Экллз-стрит в Дублине. Он изобретал криптограф, прибор, способный «обеспечить подлинную безопасность коммуникациям всех народов и стран». Кан пишет: «Для этого понадобились всего-навсего пустая коробка из-под сигар, несколько мотков проволоки и пара радиодеталей». Что касается Джойса, тот в «Поминках» вскользь характеризует собственный метод обращения со словами, аналогичный методу Бирна: «...можно лепить с помощью клея и скрепок, корябать палочкой в песке или выкладывать камешками; ночной экспресс поет свою песню, песню воробьиного восторга на стыках колес и проводов...» Если кому-то метод Джойса не по нраву, вспомните: это всего лишь привычка продираться сквозь мозаику форм любой среды, лингвистической или географической.

К слову — о нашей текущей борьбе с «нарастающей угрозой коммунизма».

Механицистский процесс, начавшийся в XVIII столетии и обернувшийся возникновением новой сервисной среды — пресса, шоссе и почтовые маршруты, — быстро получил подкрепление с открытием парового двигателя и изобретением железных дорог. К середине XIX века уровень сервисов, доступных фабричным рабочим в индустриальном обществе, уже намного превосходил по масштабу сервисы, которые мог монополизировать частный капитал. Ко времени Карла Маркса «коммунизм», возникший из этих сервисов, настолько превзошел былое частное богатство и связанные с ним сервисы, что для Маркса, жившего в новой коммунальной среде, было вполне естественно использовать его как зеркало заднего вида в выражении утопических чаяний. Так зародился парадокс бедности среди изобилия. Даже нищие обитали и обитают по сей день в окружении коммунальных сервисов стоимостью в миллиарды долларов. И все же коммунальное богатство, созданное механическими продолжениями человека, было быстро уничтожено электрической средой, которая началась с телеграфа и неумолимо развивалась в информационную среду. С наступлением информационной эпохи все территориальные претензии, бизнес-цели и политические устремления мало-помалу становятся иллюзорными. К настоящему времени коммунизм насчитывает уже более столетия, а мы сами глубоко погрузились в новый век племенной вовлеченности. Так возникает другой парадокс: посредством электрических технологий отсталая страна наподобие СССР может превзойти былые механические технологии. Отсталые страны могут «подключиться» к электрической среде, а вот высокообразованные страны склонны, скорее, «отключаться».

Даже сегодня вполне реально встретить высокообразованных людей, которые и не подозревают, что только фонетически грамотный человек живет в «рациональном» или «живописном» пространстве. Открытие или изобретение такого пространства, однородного, непрерывного и связанного, явилось «экологическим» итогом развития фонетического алфавита и его влияния на чувственную жизнь древних греков. Подобная форма рационального и живописного пространства есть окружающая среда, которая неведома никакой другой форме письменности, будь то древнееврейская, арабская или китайская.

Сейчас, когда мы живем в электрической среде и внутри закодированной информации не только визуально, но и в сенсорном режиме, вполне естественно, что у нас появилось новое восприятие, которое разрушает монополию и приоритет мира видимого, заставляет этот старинный мир выглядеть таким же причудливым, как средневековый герб на двери химической лаборатории.

Новая среда иногда причиняет значительную боль человеку, ее воспринимающему. Биологи и физики знают больше о радикальной революции, осуществленной в нашем чувственном мире новыми технологиями, нежели писатели, для которых новая среда есть угроза, в отличие от представителей других профессий.

Когда печать была в новинку в XVI веке, Иероним Босх рисовал новое разрушение пространства, следствие гутенберговского технологического вторжения в осязаемый мир средневековой иконографии. Его жуткие картины точно и художественно передают боль и страдания, приносимые новыми технологиями. Даже на популярном уровне эти разрушения и боль, вызванные появлением радио в двадцатых годах прошлого столетия, были хорошо выражены в блюзе. Сегодня вместе с телевидением, еще более мощным носителем, боль создала музыкальные жанры, от рока до «битла», что чрезвычайно неприятно для чувств, прежде ориентированных на менее сложные технологические условия. Сегодня блюз звучит как ласковая колыбельная. Их смелые и утонченные качества не более очевидны, чем в викторианском вальсе.

Биолог Отто Левенштейн в своей книге «Чувства» подробно рассмотрел проблему, которая возникает в результате изменений в сенсорном режиме, например, последствия технологического создания новой среды:

Видение — скорее собирательное действие, и все это заставляет гадать, можно ли когда-либо увидеть нечто, прежде неизвестное. Мы достигаем этого впечатления также у пациентов, слепых от рождения, которые обретали нормальное зрение лишь после операции. До того как открыть глаза, они познавали мир на ощупь, звук и обоняние, и мир был полон для них знакомых предметов в условиях ограниченного круга чувственного опыта. Как только они ни избегали поначалу сумбура дополнительной стимуляции, тоскуя порой по относительной изоляции прежнего мира! Наиболее поразительный факт в том, что им потребуется много времени и сил прежде, чем они начнут распознавать окружающие предметы, как отделенные друг от друга. Они понемногу должны учиться разбираться, связывая внешнюю картинку, которую видят, с тактильным восприятием, которое уже знакомо. На первый взгляд мир выглядит как плоское пространство, наполненное бессмысленными бликами света, тьмы и цвета, перемешанными, словно лоскутное одеяло. Один за другим предметы вырисовываются среди хаотичного мира и становятся отдельными, независимыми друг от друга. Студент, изучающий микроскопию, переживает нечто

похожее. Бессмысленные перемешанные формы не поддаются описанию, пока ассистент профессора не нарисует формы, которые следует искать. Говорят: «Увидеть значит поверить», — и в данном контексте также можно сказать, что «вера — это видение».

То, что он пытается сказать в следующем отрывке: «Как только они ни избегали поначалу сумбура дополнительной стимуляции, тоскуя порой по относительной изоляции прежнего мира!» — это опыт, который каждый испытывает, когда пытается привыкнуть к новым возможностям, которые привносят новые технологии. Сегодня электроника и автоматика вынуждают нас приспосабливаться к условиям глобализации, будто весь мир сделался родным домом.

Художник — единственный, кто не стал уклоняться от этого вызова. Он обрадовался новому восприятию, которое стало возможным благодаря инновациям. Боль, которую испытывают обычные люди в восприятии беспорядка, вызвана новыми ощущениями, возникающими в попытках художника расширить границы человеческого духа. Он упивается инновациями в самоопределении человека в обществе и внутри самого себя, что приводит к анархии и отчаянию институтов политики, образования, а также брака.

В «Теориях личности» Кэлвина Холла и Гарнера Линдси приводится замечание по поводу взглядов Гарнера Мерфи относительно странного образца, по которому люди всегда приспосабливались к предшествующей обстановке, прямо как генеральный штаб, всегда готовый к последнему бою:

Развитие восприятия проходит три стадии: глобальность, во время которой мир более или менее похож на некое пятно; разделение, во время которого предметы выделяются из фона; и слияние, во время которого формируются модели восприятия. Согласно тому, на чем настаивает Мерфи в отношении функциональных свойств всякого психологического процесса, восприятие управляется необходимостью, или, используя его образное выражение, «потребность опережает восприятие». Мотивационное состояние первично и оказывает влияние на способ восприятия мира человеком.

Наша, сотворенная человеком визуальная среда, которая сохранялась с различными модуляциями напряжения с V века до н. э., составила то, что мы называем «западным миром». Наши собственные изобретательность и находчивость гарантируют, что эта среда подлежит вытеснению. Наш ужас от встречи с подобным развитием событий — полностью из серии «мы и не знали, что ствол уже заряжен».

Левенштейн говорит о лоскутном одеяле, о свете, тени и цвете, увиденных впервые, как о подходящем индикаторе мотивации для большей части современного искусства. Визуальный мир вытесняется, и мы обнаруживаем, что нет ни продолжения, ни связи, не говоря уже о глубине и перспективе, присущих другим чувствам. Современные художники — в музыке, в живописи, в поэзии — терпеливо осмысливали это явление на протяжении нескольких десятилетий, настаивая на том, что мы должны изучать наши чувства, которыми долгое время пренебрегали: осязание, вкус и слух. Возможно, это та самая боль, которую открыли современные художники. Боль — это чувство, дополняющее привычные пять, и, как сказал Левенштейн: «мы должны принять, что центральная нервная система играет важнейшую роль в уточнении боли и страдания». В основном боль испытывают те, кто живет в новой высокотехнологичной среде, и она соответствует явлению, которое медики называют фантомной болью. Страдания больного могут обретать яркое выражение:

Пациент, страдающий тяжелым случаем фантомной боли, может указывать на давно потерянную конечность как на источник боли, а интригующий феномен опосредованной боли способен внести дополнительную путаницу. Опосредованная боль часто порождается импульсами внутренних органов, но больной может ощущать ее где угодно.

Боль, вызываемая новыми технологиями, стремится попасть в разряд опосредованной боли, наподобие проблем с кожей из-за аппендицита или сердца. С появлением новых технологий боль образует некую особую форму пространства, так как технологии тоже вызывают боль. Это из сферы открытого Генрихом Герцем внешнего фотоэффекта: «результат картинки будет картинкой результата».

Все новые технологии приносят культурную хандру, будто прежние разбудили фантомную боль после того как исчезли.

В сенсорных терминах кто-то может сказать, что люди вроде Чарли Чаплина или Томаса Эдисона, будучи великими мастерами, едва ли ориентировались на печать. На склоне лет Эдисон, пока еще мог видеть, перешел к шрифту Брайля, более предпочтительному, чем тот, что используется для визуального чтения. Тактильное вовлечение шрифта Брайля указывает на то, что у Эдисона имелась чувствительность, не свойственная другим. Чарли Чаплин столь глубоко разбирался в процессах своего искусства, что откровенно играл эмоции замедленно, оставляя их ускорение технике. У звукорежиссера Тони Шварца есть запись, на которой Чаплин произносит слова замедленно. Когда техника ускоряет эту пленку, звук идет на обычной скорости. Что-то похожее на эту потрясающе вовлеченную чувственную жизнь несовместимо с высокой степенью грамотности.

Литература для этого слишком специализирована. Электронная культура глобальной деревни противостоит нам с ситуацией, в которой все общества связаны посредством видимых невооруженным глазом жестикуляций, что есть не совсем речь в естественном ее виде. Т. С. Элиот, американский поэт и драматург, упоминал об

этом устами и чувствами своего героя Суини:

«Я должен использовать слова, когда разговариваю с тобой».

Крайняя провинциальность наших идей о визуальности — простой пример жизни в визуальной среде. Сотворенная человеком среда всегда игнорируется им в период, когда она только создается. Когда ее сменяет другая среда, она сразу становится зримой.