Читаем Восход (повести и рассказы молодых писателей Средней Азии и Казахстана) онлайн бесплатно

Составитель К. Рысалиев

Редактор А. И. Иванов

Редактор издательства Н. А. Пустынников

Худож. редактор Г. В. Половникова

Художник И. Ф. Бульба

Техн. редактор А. Я. Шевченко

Корректор А. М. Шейко

ИБ N2 879

Сдано в набор 23/VII 1978 г. Подписано к печати 15/Х 1978 г. Д—03882. Бумага типографская № 3, формат 84X108732. Высокая печать. Гарнитура «Обыкновенно-новая». 12,63 фнзнч. печ. А., 21,21 условн. печ. л., 22,07 учет. — изд. л. Тираж 50.000. Заказ № 327. Цена 1 р. 50 к.

Издательство «Кыргызстан» 720737, ГСП, г. Фрунзе, ул. Советская, 170, издательство «Кыргызстан»

720461, ГСП, Фрунзе, 5, ул. Жигулевская, 102. Киргиз-полиграфкомбинат им. 50-летия Киргизской ССР Госкомиздата Киргизской ССР.

Вчитайтесь в книгу, и вы увидите, что герои почти всех рассказов и повестей — молодые люди. Жизнь их наполнена серьезными раздумьями о прошлом и настоящем своего народа, о новом и старом отношении к жизни, о своей личной судьбе и судьбах окружающих людей. В напряженной внутренней работе над собой, в борьбе с пережитками прошлого, с людьми, цепляющимися за отжившую мораль, в постоянном онределении своего места, твердых принципов происходит восхождение героев к высотам коммунистической нравственности.

В постановлении ЦК КПСС «О подготовке к 50-летию образования Союза Советских Социалистических Республик» отмечено, что в наши дни «закономерными стали расцвет, сближение и взаимообогащение культур социалистических наций и народностей».

Думается, подтверждением этого может служить и настоящий, пока первый сборник повестей и рассказов молодых писателей республик Средней Азии и Казахстана, публикуемый по инициативе Госкомиздата Киргизской ССР.

Издательство «Кыргызстан» выражает благодарность республиканским издательствам Узбекистана, Казахстана, Таджикистана, Туркмении за оказанную помощь в составлении сборника.

Шаршеналы Абдылдаев приобрел известность среди читателей не только как прозаик, автор повестей и рассказов, но и как переводчик. Им переведены на киргизский язык роман Г. Маркова «Сибирь», повести и рассказы А. Упита, пьесы и стихи зарубежных и советских мастеров слова.

Ш. Абдылдаев — член СП СССР.

«Чтобы называться отцом, надо иметь детей. Если сын не окликнет тебя „Отец!“, кто другой назовет тебя так?» — думал Сапар, кутаясь в воротник пальто.

Декабрь выдался необычно холодным. Никто не помнит, чтобы первый месяц зимы был таким. От мороза даже камни домов, казалось, съежились и побелели. Ветер зло мчался по улицам, обшаривая переулки, подворотни и, находя редкого прохожего, швырял в лицо снежные иглы, лез за шиворот, леденил. Дух спирало… Люди короткими перебежками продвигались от дома до угла, от угла к остановке, спешили спрятаться в промерзших автобусах, чтобы согреться дыханием друг друга.

Поздно вечером, вчера, Сапар вернулся из командировки. Он знал, что Айганыш все еще на гастролях, но спешил домой, надеясь отогреться и отдохнуть. Однако надежды не оправдались: мать завела старый разговор, требуя от сына ясного решения. Разговор затянулся за полночь, да и потом Сапар еще долго ворочался в постели. «Если ребенок не окликнет тебя „Отец!“, кто другой назовет тебя так? Никто!».

Утром, еще затемно, он вышел из дома и отправился в редакцию.

На востоке занималась заря, высветляя вершины гор, небо и улицы. Поблек свет в окнах домов.

Прежде, до минувшего лета, если мать заводила разговор о внуке, Сапар отшучивался: «Погоди, мать, некогда». Старуха умолкала, ждала. Но потом снова и снова заводила разговор, пока не узнала, что Айганыш не может родить. Вот тогда-то и начались бесконечные жалобы, вздохи, упреки. Сапар стал отмалчиваться, поглубже пряча горечь. И разговор затухал, как затухает костер, в который не подбрасывают хворост. Потом появилась Насин, которую Сапар не мог назвать женой, но и считать посторонней сейчас тоже не мог.

Теперь от Айганыш он скрывал две вещи: свою связь с Насип и разговоры матери. В словах апаке [1] он стал находить оправдание своему поведению, но сознаться себе в этом не решался и продолжал раздражаться, когда мать требовала ответа. Минувшей ночью мать была особенно настойчива.

— Если ты еще считаешь меня своей матерью, — говорила она, — выслушай… Ты уходишь на работу, Айганыш уходит на работу — я остаюсь совсем одна. Я за это возьмусь, за другое возьмусь — ничего в руках не держится, ни к чему душа не лежит. Хожу, как слепая в чужом доме, натыкаюсь на углы, путаю двери… Соседи и те заметили: «Что с вами, апаке? Не заболели, апаке?..» Да, заболела. Но кому я могу сказать о своей боли? Только тебе, сынок. Если бы рядом был твой сын, мой внук… Он цеплялся бы за подол, хватал меня за пальцы и звал меня энеке![2] Я прижимала бы его к груди, как когда-то прижимала тебя, я вдыхала бы его молочный запах… Я опять была бы сильной и счастливой. Твой отец, прежде чем умереть, оставил мне тебя, Сапар. Кого оставишь ты? Судьба безжалостна ко мне…

Упрек — что удар: обжег, оставил в сердце щемящую боль, которая и сейчас, на морозе, жгуче таилась в груди.

Мать продолжала говорить спокойно:

— Невестка сама это чувствует, переживает, разве легко женщине, на которую каждый может показать пальцем: у нее никогда не было и никогда не будет детей…

…Последнее время подобные раздумья мучили Сапара все чаще. Они подстерегали дома, на улице, в автобусе; они приходили внезапно по утрам, вечерам, будили по ночам; они безжалостно вносили в его душу хаос и смятение; они мешали ему. Он чувствовал себя одиноким и беспомощным. В одном, бесспорно, права мать: должен быть какой-то конец.

Так думал Сапар минувшей ночью, слушая слова матери: «Если жена не может родить, найди другую жену». Над письменным столом его висела фотография Айганыш — счастливое, улыбающееся лицо. Она сфотографировалась по окончании балетного училища и получилась на фото удивительно трогательной: вытянутая шейка, чуть приподнятый подбородочек. Она, видимо, хотела казаться фотографу недосягаемой звездой балета, но в последний миг не выдержала, засмеялась, и такой осталась теперь навсегда: счастливые глаза, ни от кого не таящие счастья. «Бедняжка моя, бедняжка». Всякий раз теперь вздрагивал Сапар, глядя на этот портрет…

— Много лет я ждала, — говорила мать. — На прошлой неделе, когда ты и Айганыш разъехались по делам, я все обдумала и решила: тебе надо жениться снова, сыпок. Не мучай старую мать, не лишай ее надежды. Мне совсем немного осталось прожить… Вернется Айганыш, ты скажи ей об этом. Она женщина. Она поймет мое горе. В каждой женщине, сынок, есть материнское чувство. Не осмелишься, я сама скажу.

«Но я люблю ее», — хотел сказать Сапар. Однако промолчал.

Он знал мать как женщину спокойную, рассудительную, добрую, никогда и никого не обижавшую резким словом, суровым попреком. Когда отец погиб на фронте, она стала для Сапара единственной опорой. После армии и университета Сапар приехал в город, женился и перевез сюда мать. Глядя на милую невестку и на возмужавшего сына, она не могла нарадоваться: «Жизнь моя, Сапаш мой, жеребеночек маленький! Ты единственная моя радость и надежда в жизни! Продолжение отца…»

Теперь же Сапар увидел ее но-иному. Мать, оказывается, может быть требовательной, настойчивой, упрямой. «Впрочем, — думал Сапар, — она же заботится обо мне».

Выглянул из-за гор бледно-желтый край морозного солнца. На заиндевелых окнах, на белых камнях засверкали искорки. Стало еще холоднее, и Сапар спрятался поглубже в воротник.

«Все так, все так, — думал он. — Надо порвать с прошлым ради вечного обновления, ради вечного продолжения. И, может быть, тот, кто появится на свет спустя много лет, кому будет дана жизнь праправнуком моего сына, отблагодарит меня, мучающегося теперь. Отблагодарит, радуясь жизни, вспомнит, глядя на пожелтевшие фотографии семейного альбома. Чтобы это произошло, надо только развестись с Айганыш и жениться на другой. А если и другая не сможет рожать — найти третью… И никто за это не плюнет тебе в лицо: предки дали тебе свою кровь на время, и ты не в праве распоряжаться ею, не думая о потомках. Все так, все так», — думал Сапар, стараясь вернуть себе былую уверенность правого человека и душевный покой честно исполняющего свой долг.

Но что-то не складывалось, что-то мешало ему безоговорочно принять требование матери выполнить долг по «закону вечного продолжения». Поэтому он сначала отшучивался, теперь отмалчивался. Но развязка близится. Сегодня-завтра возвращается Айганыш. И мать молчать при ней не станет. Минувшей ночью Сапар убедился в этом. И чем ближе становилась развязка, тем тревожнее делалось у него на душе.

Вдруг, уже перед самой редакцией, большое урюковое дерево показалось ему в серебристо-розовом цветении… Страстно захотелось весны, тепла. И возникло чувство: словно краешек весны коснулся души… И забылось оно…

В редакции он появился первым. В комнате было тепло, едва заметно пахло вчерашним табаком. Сапар прошёл к своему столу, увидел щербатинку на его углу, давнюю щербатинку, и почувствовал, как соскучился по этой комнате, но этому столу, но ребятам за те несколько дней, что был в командировке. Вот сейчас они придут, и жизнь снова войдет в колею. Скорей бы.

Пришел Ильяс, заведующий отделом писем. Он кивнул Сапару, спросил: «Какие новости?», Так спросил, как будто бы Сапар не в горы ездил к чабанам, а покурить выходил.

— Спасибо, все нормально. — Сапара немного обидела столь будничная реакция на его появление. В другие дни подобная мелочь едва ли обратила бы на себя внимание, но теперь, после бессонной ночи и мучительных размышлений, слишком многое раздражало Сапара. Он чувствовал за собой вину, пока еще не до конца осознанную, но все крепче холодящую сердце.

А ведь все иначе было, кажется, совсем недавно. И в то же время давно. В прошлом. И это прошлое оставило, как завещание, теплые ладони, пахнущие горными цветами. И ты окунаешься в эти ладони и дышишь, дышишь их теплом и ароматом… Было это в прошлом, а идет ностоянно впереди и манит. Ощущение такое, будто ушел далеко-далеко табор веселых и умных людей, а ты отстал. Знаешь, что где-то рядом есть тропинка, но найти ее не можешь. И боишься, что не найдешь. Потому что может случиться так: когда придет время, рассеется туман, то ясно увидишь, что заблудился. Но догонять и возвращаться будет поздно — ведь не всегда и не куда угодно мощно вернуться. Сделается тело тяжелым, взгляд — стеклянным, улыбка — неживой.

От этих мыслей отвлекли Сапара те, кто пришли после Ильяса. Они заполнили комнату, поздравляли с благополучным возвращением, предлагали сигареты, подносили зажженные спички. Говорили, что один материал, переданный Сапаром по телефону, уже идет в сегодняшнем номере, другой — лежит на столе Омуровой. Рассказывали о Кантае, который прилично поднабрался на какой-то пирушке, не вышел на работу и получил нагоняй.

— Как съездил? — спросил Мукаш, один из тех, с кем Сапар начинал работать в этой газете. — Чего молчишь, рассказывай!

— Нормально съездил! — отвечал Сапар. — Снегу навалило, дорог нет, машины не ходят. Просил помощи у пограничников, подбросили на вертолете. Веселые ребята… А чабанам сейчас не позавидуешь — снег мешает овцам доставать траву. Один чабан прямо в юрте лису поймал: голод загнал ее.

— И ты похудел, — сказал Мукаш.

Все засмеялись.

Ожил телефон — зазвонил. Спрашивали Сапара.

Он взял трубку:

— Я… Спасибо, старик, спасибо… Вам? Нет, старик, лишнего материала нет. Жена? Жена в Риге… гастроли. Завтра-послезавтра возвращается. Спасибо. Ладно, подробности при встрече. Пока.

— Предлагают на радио продать? — догадался Мукаш.

— Предлагают.

— А ты?

— Не мой профиль.

— А зря. Мог бы подзаработать. — И не поймешь его: то ли серьезно говорит, то ли подначивает.

— На трудах неправедных не заведешь палат каменных, — сердито сказал Сапар.

— Не заводись.

— Не буду.

И опять телефонный звонок. Мукаш взял трубку.

— Здравствуйте. Есть. Сейчас. — Положил трубку, сказал Сапару: — Тебя… Омурова. Голос сдержанный, радостных эмоций — ноль. Готовься к обороне, старик.

Сапар не сразу встал и не сразу вышел. Ощущение надвигающейся беды не покидало его в последнее время. Минувшей ночью это смутное ощущение почувствовалось особенно остро. И самым противным было ощущение собственной беспомощности: он не знал, — защищаться ли, а быть может, бросить поводья и пусть несет? А если защищаться, то как? Что можно противопоставить матери столь же весомое, столь же значительное? Да и то, что произошло между ним и Насин, лишало его права быть последовательным, неумолимым. Одна слабость порождает другую… «Готовься к обороне», — сказал Мукаш. Значит, Смуровой не понравился его материал. Ну что ж, — это маленькое звено в большой цепи. Сапар размял новую сигарету, отложил ее в сторону, рядом положил коробок спичек и только тогда поднялся и вышел из комнаты.

В своем кабинете Ракия Омуровна — замредактора — была одна. Когда вошел Сапар, она только мельком взглянула на него, коротко кивнула головой, отвечая на его приветствие, и продолжала сосредоточенно что-то читать.

Сапар сел напротив, посмотрел на потолок, в окно. Заметил на подоконнике муху и стал глядеть, как она, одурманенная холодами, сонно ползла по подоконнику к краю. Доползла и свалилась на пол, не в силах лететь. Медленно добралась до Сапара, поползла по штанине. Он щелчком сбил ее. Больше она не шевелилась.

Проследив еще за тем, как муха покойно лежала на полу, Сапар поднял глаза на Омурову и смутился, — Ракия Омуровна давно, видимо, наблюдала за ним.

— Вот этот материал, — начала говорить она сухо, — похож на кусок сырого теста… Причем, к тому же, — пресного теста. Если добавить соли, то можно из него сделать хлеб, можно — лапшу, можно — пирожки с мясом.

Кому чего захочется. А что хотели сделать вы? Мысль ваша мечется, как заяц от погони… Я не поняла вашей мысли.

Сапар отмалчивался. Омурова ждала ответа, но так и не дождалась.

— Ладно, — продолжала она. — Тогда такой вопрос: в чем, но-вашему, смысл жизни? Не вообще, а конкретной категории людей, в данном случае — чабанов. Что волнует именно их?

Вопрос был конкретен, и отмалчиваться дальше было бессмысленно.

— Мне казалось — я написал об этом в очерке, — ответил Сапар.

— О чем «об этом»?

— Ну, о смысле… о каком вы спрашиваете.

— А что же, все-таки, волнует чабанов? — не унималась Омурова.

— Сейчас зима, — заговорил Сапар, пожимая плечами, — и чабан мечтает о весне. Он ждет весну. Он хочет сохранить овец до весны. А весной появится свежая, сочная трава. Овцы начнут жиреть, шерсть их станет нежной, как шелк. И потому чабан не спускается с гор, ходит за овцами, как за малыми детьми, и ждет весну. Это его волнует.