Читаем Гуляш из турула онлайн бесплатно

Турул — это венгерская птица-символ, «помесь орла с гусем». Олицетворение венгерской мечты, венгерских комплексов. Кшиштоф Варга поместил турула в гуляш, национальное блюдо мадьяр, поскольку книга повествует о связях национализма с кухней.

В этой книге — грусть шута и горечь шутки. Варга рассказывает о сегодняшнем венгерском обществе, которое не может избавиться от тоски по величию. А так как история поскупилась на «виктории» для венгров, им пришлось превратить национальную кухню в поле битвы. Смакуя свои блюда, венгры побеждают врагов, уверяя друг друга, что не дали себя обезличить и лишить национального своеобразия. А между тем пиршественный стол оборачивается тюрьмой венгерских представлений о самих себе.

Кшиштоф Варга — наполовину поляк, наполовину венгр, любитель вкусно поесть, завсегдатай винных погребов, знаток сортов пива и изысканных блюд, которым все же предпочитает традиционные, — как никто другой обладает квалификацией, необходимой для написания такой книги. Двойная самоидентификация, знание бытовой и праздничной венгерской культуры, наконец, непревзойденное умение, непринужденно балагуря, переплести историю народа с его кухней… Все это поспособствовало тому, что «Гуляш» читается с истинным увлечением. Варга сумел без особого труда, не напрягаясь, то есть так, как делают это местные, войти в роль проводника по ресторанам и истории Венгрии. Восемь эссе — названные по типу «блюдо из исторического лица» («паприкаш из Кадара», «смалец из Кошута», «суп из Ракоши») — дают нам возможность слоняться по закоулкам Будапешта или заглянуть в провинцию и, пробуя венгерские блюда, знакомиться с печальной историей страны.

Польские писатели который год подряд пугают читателя описаниями бескровной, но жестокой войны, которую глобализация ведет с локальной культурой. Еда — один из фронтов этой войны. Во многих повестях и рассказах мы читаем о том, как фастфуды побеждают польские бары и рестораны, как стандартные продукты из сетевых пунктов продажи вытесняют «польскость» из желудков и коллективного сознания. Тревожные выводы следуют из предпосылки, что кухня в мирное время — это территория защиты своего наследия.

В «Гуляше» показано общество, мужественно отражающее атаки глобализации во имя верности национальной кухне и не утратившее аппетита. У него просто булимия по отношению ко всему своему, родному. Это общество создало кухню как специальный код — тайный язык, понятный избранным. Прогуливаясь с читателем по чуждой ему, читателю, культуре, Варга уточняет: есть в ней то нечто — «Вещь», как сказал бы Лакан, — та воплощенная инаковость, партикулярный абсолют, которого никто, находясь снаружи, не в состоянии коснуться и понять. Писатель часто пользуется оригинальными названиями блюд (пёркёлты, фёзелек, хурка), вводя их в иронично-снисходительные описания экскурсий для заграничных туристов, которые выкладывают немалые деньги за региональные яства в будапештских ресторанах. В контексте недоступных пониманию названий ирония становится особенно отчетлива. Названия говорят нам о том, что сию тайну избранных, вкус чего-то иного — этот смутный объект желания — невозможно купить. Туристы приезжают, чтобы познать блаженство, но взамен получают всего лишь удовольствие.

Блаженство доступно только своим. Кулинарный шифр представлен таинственным диалектом венгров. Становится понятно, почему еда в Венгрии «убийственна — нигде, кажется, не подают таких больших порций». Мадьяры так много едят, чтобы за едой, разговаривая друг с другом, ощущать свое желание быть здесь, самоутверждаться в принадлежности к родимой культуре. К тому же таким образом венгры дают понять, что венгерский аппетит больше, чем стол: съели бы намного больше, чем им предлагает современность; в их желудках поместилось бы и прошлое.

Это означает, что венгры по-прежнему мечтают об имперском величии. Вспоминают времена, когда им принадлежали Словакия, часть Румынии и Сербии. «Все это когда-то было наше», — говорит отец писателя, проезжая в автомобиле через Словакию. Он произнес это «скорее с меланхолией, чем со злостью, поскольку был настоящим венгром», — добавляет автор.

Варга насмешливо изобразил венгров обжорами, которые, не будучи в силах вернуть себе давние земли, пожирают свою великую историю. Ирония, впрочем, относится и к точности собственного диагноза.

<…> Варга часто описывает венгерское общество, используя метафору сексуального истощения. Например, когда пишет о Чиччолине — известной венгерке, порнозвезде, которая тщетно пыталась попасть в венгерский парламент. А жаль, считает автор, она могла бы «сдобрить венгерскую общественную жизнь целебной дозой секса и примирить двух племенных быков, ведущих между собой неустанную битву».

Еще язвительней звучат фрагменты о туристах. Автор замечает, что турфирмы заманивают свои жертвы в Будапешт плакатами с изображением «молодой, аппетитной и улыбающейся девушки», тогда как «с плакатов, рекламирующих преимущества отпуска в Будапеште, на них должны смотреть старые, усталые мужчины, играющие в шашки или шахматы». Самые безупречные и волнующие венгерские тела — те, что на веки веков запечатлены в надгробных камнях, скульптуры венгерских кладбищ с их неподвластными времени «упругими грудями и ягодицами».

Когда Варга издевается над немецкими туристами, он показывает мадьяр народом, владеющим тайнами наслаждений, которые доступны только им самим. Они объедаются яствами с загадочными названиями и обладают прекрасными женщинами. Когда же писатель касается внутренних отношений венгров, мы видим общество сексуальной немощи. Таким образом, автор, с одной стороны, говорит нам, что, хотя яростный племенной национализм венгров смешон, в нем кроется истинное вожделение. А с другой стороны, убеждает, что пламя наслаждения, которое только в национализме еще и полыхает, гаснет.

А если это так — должны ли венгры расстаться со своим национализмом, или им нужно цепляться за него, как за спасительную соломинку?

В 1941 году союзница Гитлера, фашистская Венгрия, объявила войну Соединенным Штатам. В кабинете президента Рузвельта произошел, судя по всему, такой диалог:

Венгерский посол: Уважаемый господин президент, с огромным сожалением вынужден сообщить вам, что сегодня Венгрия объявляет войну Соединенным Штатам.

Рузвельт: Венгрия? А что это за страна?

Посол: Это королевство, господин президент.

Рузвельт: Королевство? А кто король?

Посол: У нас нет короля, господин президент.

Рузвельт: Тогда кто там правит?

Посол: Адмирал Миклош Хорти.

Рузвельт: Адмирал? Ах, значит, против нас пойдет очередной флот!

Посол: К сожалению, господин президент, у венгров нет доступа к морю и поэтому нет и флота.

Рузвельт: Тогда чего вы хотите? У вас с нами какой-то территориальный конфликт?

Посол: Нет, господин президент, у Венгрии нет территориальных претензий к США. У нас территориальный конфликт с Румынией.

Рузвельт: Значит, вы воюете также с Румынией?

Посол: Нет, господин президент, Румыния является нашим союзником…

В детстве в Венгрии я больше всего любил запах, доносившийся из квартир около часу дня, когда накрывали на стол. Сладкий аромат тушенных со смальцем овощей, лечо, фаршированной паприки, картофельной запеканки. Дешевых, сытных обедов, состоявших из одного блюда, после которого можно было ничего не есть до конца дня. Обедов, к которым подавался свежий белый хлеб, мягко укладывающийся в желудке. Помню по-прустовски эти запахи улиц XIV квартала, где жили семьи, приятельствующие с моим отцом. Особенно хорошо помню обеды у семьи Реп, жившей на площади Уйвидек. Каждый раз к нашему приходу жена господина Репы готовила огромную кастрюлю с едой. На столе уже шипела содовая вода в сифоне, пахло свежим хлебом, глава семьи в парадном тренировочном костюме и тапках с удовольствием откупоривал недорогое вино, из кухни слышалось побулькивание, бормотание хозяйки, и через минуту все уже ели. Кроме великанши-жены господина Репы, которая всегда твердила, что она не голодна и только поглядит, как мы едим (что поначалу заставляло меня подозревать, будто еда отравлена и почтенная с виду женщина хочет в один присест избавиться от мужа, детей и двух гостей из-за границы). Спустя некоторое время я все же понял, что опасаться нечего — угощение и впрямь не назвать особо полезным и диетическим, но зато вкусно и погружает в благостное состояние духа. А жена господина Репы и так съедала свое в тишине кухни, когда ее никто не видел.

Через много лет, когда мой отец умер, я приехал в Зугло, в XIV квартал, чтобы обойти давних отцовских знакомых и известить о его смерти. Я ходил по площади Уйвидек, улицам Дертян и Таллер и припоминал визиты к друзьям и родственникам моего отца, эти жирные трапезы, содовую воду и свежий хлеб, разговоры, исчерпывающиеся жалобами на повышение цен, это время, текущее без причины и следствия, постоянство воскресных ритуалов, неизменность зугланского пейзажа: за эти годы там ничего не изменилось, разве что «вартбурги» и «трабанты» восьмидесятых вытеснили новые «опели» и «сузуки». В тот приезд я навестил семью Реп. Они вспомнили меня быстро, хотя за двадцать с лишним лет я изменился. Господин Репа обнял меня и охотно достал дешевое вино. Жена господина Репы как раз месила тесто на галушки. Я отговорился. Пообещал позвонить и прийти на обед. Не позвонил.

Все эти семьи были похожи: муж худой и жилистый, но с явным брюшком, обтянутым парадной тренировочной блузой; жена — здоровенная неуклюжая толстуха, с показным усилием преодолевающая путь из кухни до гостиной, чтобы все увидели, как нелегко ей приходится, или скоблящая полы; всегда услужливая и озабоченная, то и дело подносящая к столу кофе и палинку. Ну и дети — обычно красивые черноволосые дочки, наделенные спортивными или музыкальными способностями, которые позже закапывали свои таланты в землю и неудачно выходили замуж, пополняя венгерскую армию отчаявшихся, погруженных в уныние и депрессию женщин. Звали их Жужи или Аги, они учились игре на скрипке, занимались художественной гимнастикой, но теперь, вероятно, их стройность предана забвению, их хрупкость сменилась ороговелостью, их годы уплывают безвозвратно.

Потребовалось время, чтобы, освободившись от обязательных воскресных визитов к знакомым отца, я наконец понял, что этот мир состоял не только из лечо, фаршированной паприки и картофельной запеканки, но еще из фрустрации, комплексов, неизлечимой, мучительной, искореженной памяти. Что это еще и ностальгия по временам регента Миклоша Хорти и товарища Яноша Кадара[1]; главное — чтобы непременно была ностальгия, ибо она — фундамент венгерской жизни. Помню, что фамилия товарища Кадара часто появлялась в тех разговорах: тогда, видимо, жаловались на него, теперь, скорее всего, — на его отсутствие. Времена Кадара так ностальгичны, потому что в Восточной Европе они были лучшими и вместе с тем — худшими, были эпохой согнутого хребта и ментальных оков.

Каждая третья чайная в Будапеште называется «Ностальгия», в ассортименте — леденцы «ностальгия», ностальгия покрывает лишаем стены домов и брусчатку улиц. Это вздохи тоски по былому величию, хотя настоящему величию пришел конец более пятисот лет назад, во времена короля Матьяша Корвина, если, конечно, не вспоминать о величии венгерского футбола в пятидесятых и шестидесятых годах, а также о мировой славе групп «Omega» и «Locomotiv GT» в семидесятых.

Ностальгичен даже прогноз погоды на телеканале Duna[2] — для так называемого Карпатского бассейна, что является эвфемистическим названием территории, где живет венгерское меньшинство, — с подчеркнутым вниманием к погоде в Трансильвании.

В скупке старья «Ностальгия» на улице Клаузал, среди десятков старых мельниц для перца, бесчисленных ламп, бутылок и этикеток оранжада, стоит дисциплинированная шеренга ленинских бюстов. Над всем царит его огромный портрет, а на витрине разместился Сталин. В глубине, около вешалки с советскими армейскими фуражками величиной с пиццу, стоят очередные бюсты, уже, скорее всего, современные; их трафаретность подозрительна. Доминируют ленинские головы, есть пара Сталиных и даже один Адольф Гитлер за семь тысяч восемьсот форинтов.

В буфете «Ностальгия» на первом этаже крытого рынка на площади Лехела ностальгически покачиваются над стаканами местные алкоголики. Пиво здесь стоит двести форинтов — в два раза меньше, чем в пивных в центре города; это цена, напоминающая о старых добрых временах. Ибо нет других времен, нежели давние, которые были лучше нынешних, хотя никто не в состоянии объяснить толком, в чем их превосходство проявлялось. С близлежащего вокзала Нюгати[3] отъезжают «ностальгические поезда» в Эстергом и к излучине Дуная; можно ехать узкоколейкой семьдесят километров в одну сторону, вздыхая о былом великолепии. Однако более всего остального ностальгичны турулы, мифические венгерские птицы, которых, если оглядеться, можно найти повсюду. На памятниках, зданиях, мемориальных досках, воинских знаках, рюкзаках националистически настроенной молодежи и на плоской груди девушки, продающей бутерброды и кофе в булочной «Бранч» на улице Ретек у площади Москвы. Турул, странная помесь орла с гусем, — олицетворенное сочетание венгерской мечты и венгерских комплексов.

В Будапеште ему принадлежит только одна улица и один переулок. И улица, и переулок расположены на окраинах II квартала, у самой границы города, вдали от центра. Квартал IIA, где находится Turul utca[4], — это, собственно говоря, небольшое местечко, улицы и дома здесь смахивают на разросшуюся деревню с претензиями, хотя сюда и добирается столичный транспорт. Сидя на террасе корчмы «Тетя Нанчи» на улице Эрдёгарок, можно почувствовать себя как на давно минувших каникулах, где-то далеко от Будапешта, в несомненно лучшем прошлом, и, обгладывая гусиное бедрышко, впасть в непременную ностальгию.

Но если к «Тете Нанчи» будапештцы и иностранцы приезжают из-за превосходной и, уж само собой, дорогой кухни, то кто поедет осматривать находящуюся поблизости улицу Турула, на которой всего лишь автобусная остановка и парочка домов?