Читаем Последняя осень онлайн бесплатно

Она сидела на полу

И груду писем разбирала —

И, как остывшую золу,

Брала их в руки и бросала —

Брала знакомые листы

И чудно так на них глядела —

Как души смотрят с высоты

На ими брошенное тело…

О, сколько жизни было тут,

Невозвратимо-пережитой!

О, сколько горестных минут,

Любви и радости убитой!..

Стоял я молча в стороне

И пасть готов был на колени, —

И страшно-грустно стало мне,

Как от присущей милой тени.

      Ф. И. Тютчев

ГЛАВА ПЕРВАЯ

      Она стояла у окна, когда я вошёл в комнату. Это было большое панорамное окно во всю стену, с видом в сад. В саду было много деревьев: ели, берёзки, пара яблонь, несколько акаций, а ближе к окну стоял большой старый дуб. Маленькие братья деревьев, кустарники, наполняли сад своими причудливыми формами, по-соседски располагаясь со своими рослыми сородичами. В глубине сада одиноко выделялась белая беседка с колоннами, обвитая со всех сторон плющом. Летом она густо покрывалась блестящими глянцевыми листочками этого вечно тянущегося вверх растения, но теперь выглядела так, будто попала в заключение чёрной паутины, плотно сковывающей её своими цепкими переплетениями.

Была поздняя осень, большая часть листвы уже опала с деревьев, трава пожелтела и высохла, кустарники стояли оголённые с торчащими в разные стороны ветками. Сохранили своё зелёное убранство только ели: они гордо выделялись среди этого унылого пейзажа, одетые в свои колючие шубки. Лес, ещё недавно такой величественный, медленно увядал и погружался в спячку.

Я никогда не бывал в этих местах. Это был посёлок вдали от города на невысоком холме, с которого открывался вид на огромные лесные массивы. Дома здесь по большей части стояли поодаль друг от друга и представляли собою маленькие особняки, окружённые деревьями или невысокими заборами; казалось, что живущие здесь люди хотели уберечь свою жизнь от посторонних глаз. Возможно, летом и зимой здесь и бегают дети, наполняющие окрестности своим заразительным смехом, отдаваясь детскому веселью и беззаботности, но в тот день, мне показалось, что все как будто попрятались в свои убежища, укрывшись от ледяного осеннего ветра, который нёс с собою запах тоски и разочарования.

Мне вдруг стало не по себе, и вся моя уверенность и решительность исчезли: я стоял и думал, что идея приехать сюда и просить её была неудачная, а, может, даже и глупая.

– Что ты стоишь Ваня, проходи! – она быстрыми шагами подошла ко мне и обняла. – Когда Надежда сказала, что ко мне пришёл Иван, я не сразу поняла, что это ты! Как ты изменился! – удивлённо сказала она, смотря мне в глаза и мило улыбаясь. Она взяла меня за руку, и мы прошли в зал, присев на маленький диванчик.

Теперь я мог рассмотреть её поближе. Мы не виделись около двух лет, но за это короткое время действительно много чего изменилось.

Евгения, так звали мою собеседницу, была такой же, какой я её видел в последний раз. Это была девушка лет 28, среднего роста, плотного телосложения, с небольшой грудью, сильными руками и абсолютно прямой осанкой. Кожа её была мраморного оттенка, а тёмные густые волнистые волосы хаотично лежали на голове, ещё больше подчёркивая глаза чистого чёрного цвета.

Она была восхитительна, но красота её была не только в её внешнем облике, но и в грациозных движениях, мягком, нежном голосе, в том, как она поправляла свои волосы, как задорно смеялась или задумывалась, застывая при этом, как статуя, или как она иногда бурно возмущалась, сверкая горящими от гнева чёрными, как ночь, глазами и раздувая крупные ноздри. Это была красота не броская, не кричащая, и, возможно даже, кто-то её не заметил бы точно так же, как не увидел бы красоту в горах, бескрайних полях или лесах. Её красота была глубокая, заключающая в себе силу женственности и неприступности.

Первый раз я увидел её на первом курсе в университете: она сидела недалеко от меня, печальная и отчуждённая, застывшая в одном положении, и смотрела прямо перед собой, погружённая в свои мысли. Как позже выяснилось, тогда скончался её отец, известный в нашем городе цыган, владелец большого конного завода. Как рассказывала мне потом сама Женя, ещё в молодости её отец был изгнан из своей семьи за то, что полюбил и втайне женился на русской девушке. Его семья, потомственные цыгане, строго соблюдала традиции: им запрещалось выбирать себе жену или мужа не из цыган. С гордо поднятой головой он ушёл из родного дома, наотрез отказавшись от помощи матери, очень жалевшей своего младшего сына. Они с женой жили бедно, и им было очень тяжело, но трудолюбие, немалые знания и любовь к конному делу принесли ему славу, и через несколько лет он уже владел одним из самых больших конных заводов в стране. Здесь они разводили чистопородных лошадей и выводили новые породы; также была организована и большая конная школа по обучению верховой езде. В построенном манеже организовывали конноспортивные соревнования и скачки. Евгения очень любила рассказывать про лошадей и завод, и особенно про своего отца, смерть которого оказалась для неё самой тяжёлой утратой.

Как-то раз она пригласила меня на конюшню, покататься на лошадях. В то время моё чувство к ней было больше, чем просто симпатия: я был, не побоюсь этого слова, влюблен в неё, и, конечно же, сразу согласился на приглашение, хотя с детства очень боялся лошадей.

Она с большим увлечением показывала мне конюшни, манеж и многое другое, но больше всего меня поразили огромные территории вокруг, которые включали в себя большой лес и пастбища. Вся территория была окружена высокими изгородями, чтобы лошади могли свободно бегать по полям и лугам и при этом не потеряться. Здесь было очень красиво, и всё дышало умиротворением, жило своей неторопливой жизнью, центром которой являлись эти гордые, грациозные и сильные животные.

Тогда я впервые увидел Женю по-настоящему счастливой: она смеялась, показывая на жеребят, рассказывала истории старых лошадей и о том, как люди излечиваются от своих недугов или страхов, общаясь с ними. Она рассказывала про детей-инвалидов, которые нашли близких друзей в этих умных животных, и о том, как, слившись с ними в единое целое, дети могут почувствовать себя здоровыми, быстрыми и сильными.

Мы подошли к одному из небольших загонов, по которому прогуливались несколько коней, как вдруг, Евгения, сняв свои туфли, ловко забралась на деревянную ограду. В эту минуту я заметил быстро скакавшего к ней из дальнего угла кремового цвета коня, подбежав, он остановился вплотную с Женей, а она ловко перепрыгнула на неосёдланного коня верхом, ухватив его за гриву. Не успел я опомниться, как они уже резво скакали к калитке.

– Иваныч! – радостно крикнула она весёлым громким голосом.

Повернув голову, я увидел быстро бежавшего низкорослого мужичка, который, не теряя ни секунды, очень ловко распахнул ворота, и вовремя – они скакали уже галопом и, если бы он промедлил, конь, наверное, должен был перепрыгнуть через довольно высокую ограду. Она помахала мне рукой и, чуть наклонившись к коню, направила его в сторону леса.

Я подошёл к мужичку.

– Дикарка, – строго, но по-отечески и не скрывая восхищения, проворчал он.

Это был старик лет шестидесяти пяти с чёрными, изредка седыми волосами, нависшими над прищуренными глазами бровями и большим, орлиным носом. Множество глубоких и мелких морщин покрывало его загорелое, почти чёрное лицо. Судя по всему, это был один из конюхов. Меня поразили его руки, большие, сильные пальцы и огромная ладонь, но при этом он был невысокого роста, гораздо ниже меня.

Вытащив самокрутку, он закурил, дым окутывал его лицо и растворялся в воздухе. Мы вместе стояли и смотрели вслед быстро удаляющимся Евгении и её коня.

– Жаль её, – сказал старик немного хриплым голосом, – ладно хоть коня ей оставили, – добавил он так тихо, что мне пришлось даже нагнуться к нему поближе, чтобы расслышать.

– А разве это всё не её сейчас? – спросил я.

– Нет, продали за долги, только конь её собственность и дом, – он сплюнул и глубоко затянулся, красный огонёк на самокрутке быстро бежал по ней, испепеляя бумагу.

Я молчал.

– Отец её проигрался, – через некоторое время продолжил он, – работящий был мужик, да только слабость была – рулетка, и чёрт знает, где он там ещё спускал. Всё пытался, видимо, отыграться, да только больше долгов делал.

Он докурил. Потушил окурок указательным и большим пальцами и, достав из кармана небольшой тряпичный мешочек, положил его туда.

– Вон на конюшне и застрелился, – старик махнул в сторону конюшни, – не смог пережить позора, да и стыд такой был перед дочерью и женой: гордый был он страшно. Выстрела никто не слышал, только лошади взбесились, подняли шум, я подумал, может, лиса забралась или чужая собака, проверить пошёл, а там такое… Благо хоть дочь не обнаружила или жена, – он замолчал, всё еще смотря в сторону, куда ускакала Евгения.

Где-то послышалось ржание лошадей, шум ветра, игравшего с ветками недалеко стоявшей берёзы, ласкал слух, оставшиеся кони в загоне тихо щипали траву и, казалось, дремали, убаюканные тёплым июньским ветерком. В воздухе тянуло свежескошенной травой.

– Ну, а ты ступай, она только к вечеру вернётся, – сказал конюх немного грубым голосом; в первый раз за время разговора он посмотрел на меня, глаза его были ясные и умные, но было в них ещё что-то отталкивающее и гордое. – И нечего тебе около неё околачиваться, не по зубам она тебе! – добавил он резко и, отвернувшись, медленно пошел в сторону конюшен.

Я стоял, и мне было не по себе – то ли от услышанного про отца, или из-за обиды на слова старика, но спорить я не стал, да и не смел, потому что понимал в глубине души, что тот прав.

Время шло, моя влюблённость к Евгении постепенно прошла, и мы остались хорошими друзьями.

– Ваня, как дела? Что нового? Ты хотел так срочно меня видеть, и вот сейчас сидишь и молчишь, – она говорила как будто с упреком, но улыбалась, и мне показалось, что она очень рада была меня видеть. – Хотя, сколько тебя помню, ты всегда был не особо разговорчив, за исключением, конечно, того времени, когда в студенческие годы тебе приходилось сдавать сессию совершенно не подготовленным: вот тогда-то ты быстро начинал говорить много и не по теме… – она посмотрела на меня своими чёрными глазами, обрамлёнными густыми ресницами, и рассмеялась, оголив свои белые, как жемчуг, зубы.

На ней было зелёное платье в белый горошек, волосы ниспадали на плечи лёгкими завитками. Мы сидели на небольшом диванчике с мягкой тёмно-бордовой обивкой. Напротив дивана был устроен камин, в котором догорало несколько поленьев: красные угольки то потухали, то загорались снова. Был день, свет лился в комнату сквозь панорамное окно, и камин выглядел будто живая картина, медленно меняющая своё изображение.

Комната, в которой мы находились, была невелика, но здесь стоял большой чёрный рояль. Инструмент явно был старый, но сбитые углы, потёртые клавиши и кое-где облупившаяся краска придавали ему своеобразную значимость и величие: складывалось ощущение, что эта комната только Его, и каждая вещь – будь то портреты, висевшие на стене, или большой книжный шкаф, заполненный множеством разных книг, или пара диванных кресел, – всё как будто создавало фон вокруг старого рояля.

Я смотрел на потухающие огоньки, и мне стало опять тяжело на душе.

– Я к тебе приехал из-за Алексея: месяц назад он вернулся с Алтая, он болен, не лечится, приглашали врача, но он отказался от госпитализации. Он так похудел, так изменился! – я остановился и закрыл лицо руками. На меня нахлынули воспоминания последних дней: тяжело больной друг, его мать, тихо плачущая в своей комнате. И сковывающий меня страх потерять близкого человека с безысходностью, которая с каждой минутой накрывала своим мраком.

– Я к тебе пришёл с надеждой, что ты сможешь помочь, – я посмотрел на неё: она сидела, положив свои руки на колени и, немного хмурясь, смотрела куда-то перед собой, – Вы встречались, пусть давно, но Лёша, мне кажется, тебя ещё любит, – сказал я совсем тихо и замолчал.

Она встала с дивана и подошла к окну, повернувшись ко мне спиной. Когда она начала говорить, голос её был спокойным и уверенным, но в нём явно чувствовалось раздражение.

– Ты знаешь, Иван, я не видела Алексея около двух лет: у меня своя жизнь, у него своя, и я не имею никакого отношения к его самочувствию. Да, мы встречались с ним, но я не обязана сейчас бросаться ему на помощь: мы расстались, причём по его инициативе, и каждый пошёл своей дорогой, – она остановилась и посмотрела на меня: взгляд её был холодный и отталкивающий, на меня смотрел чужой мне человек. Она продолжала.

– Алексей действительно был когда-то мне очень близок, но то время ушло: я вышла замуж и возвращаться к прошлому для меня теперь невозможно, – голос её звучал в моей голове будто эхом, и каждое слово резало мне уши своей необратимостью.

Мне стало жарко, и я подошёл к окну. Встав к нему вплотную, я увидел испарину на стекле от своего горячего дыхания. Я забылся, взгляд мой привлёк листочек на стоящей в саду берёзке – его отчаянно болтало ветром в разные стороны. И вот, наконец, он вырвался и полетел ввысь, но, пролетев немного и ударившись о ветку другого дерева, бросился наземь и, наконец, зацепившись за сухую траву и успокоившись, прижался к земле. Я смотрел на него, он был совсем маленький, нежно-жёлтого цвета с несколькими тёмными пятнышками. Застрявший между сухой травы, он как будто нашёл своё место, устроившись поудобнее в ожидании нового этапа своей жизни. Скоро придут проливные дожди, которые ещё больше прижмут его к земле, а потом снег, который укроет его своим одеялом. Слившись в единое целое с другими листочками и травинками, весной он возродится в красивом цветке или мягкой зелёной травке, а, может, на этом месте вырастет деревце, давая начало новой жизни.

Мне очень сильно захотелось пройти через стекло и оказаться на улице… Прислонившись лбом к окну, я почувствовал приятный холодок. Евгения что-то говорила, но я её уже не слышал, а голос её звучал всё мягче и печальнее. Я посмотрел на неё: она стояла рядом, обратив на меня свой взгляд. Глаза её были грустные, она выглядела уставшей и опустошённой.

– Прощай, Женя! – сказал я и сразу направился к выходу. Выйдя на улицу, я с жадностью глотнул холодный воздух. Небо заволокло тёмными тучами, всё вокруг стало серым и тусклым. Голову мою сдавила оглушающая боль: сев на крыльцо, я попытался прийти в себя и тут же явно услышал стук своего сердца, отдающийся во всём моём теле, и голос, повторявший одни и те же слова: «Ты виноват, только ты виноват во всём…»

ГЛАВА ВТОРАЯ