Читаем Диагноз: влюблённость в ночном отделении (СИ) онлайн бесплатно

Когда сирена завыла в третий раз за ночь, я даже не успела поправить ту проклятую прядь волос, которая вечно лезет в глаза. Вроде бы заколка новая, а ведёт себя как пьяная студентка на вечеринке — норовит улизнуть в самый ответственный момент. Но тут не до неё. Потому что прямо передо мной, в центре этого ночного безумия, стоял он — Алексей.

Коридор отделения напоминал муравейник, который пнули сапогом. Капельницы дребезжали на тележках, пейджеры орали, как стая голодных чаек, а от ламп дневного света рябило в глазах. И посреди всего этого — он. Доктор Чернов. Высокий, в перепачканном кровью халате, который каким-то чудом сидел на нём так, будто его сшили на заказ в Милане. Брови сошлись в суровой гримасе, руки — те самые, которые за сегодня уже зашили трёх пациентов и вывели бабушку из предынфарктного состояния, — сжимали стетоскоп. Вид у него был такой, будто этот стетоскоп лично оскорбил его предков. Или… может, он боролся с желанием врезать мне по затылку за то, что я пятый час подряд путаю адреналин с физраствором?

«Нет, Катя, — мысленно отругала я себя, разворачивая стерильный пакет. — Сначала капельница, 0,9% раствор NaCl, анализы из лаборатории… А потом уже фантазии о том, как его халат сползает с тех самых плеч, на которых я бы с радостью устроила себе отпуск» .

Господи, из-за этих 12-часовых смен мозг начинает генерировать идеи похуже, чем сайты сомнительного содержания. Но представить-то можно? Он же как греческий бог из плоти и крови — если бы у греческих богов были тёмные круги под глазами и привычка материться из-за сломанного аппарата ИВЛ.

Алексей резко обернулся, и моё сердце сделало сальто назад. Его глаза — два осколка мартовского льда, такие пронзительные, что даже в полумраке коридора от них бегут мурашки.

— Ты там живая? — хрипло бросил он, срывая шапочку. Чёрные растрёпанные волосы упали ему на лоб, и мне вдруг дико захотелось их поправить. Вместо этого я судорожно кивнула и протянула ему папку с анализами.

— Пациент в четвёртой палате кричит, что у него аллергия на морфин, — процедил он, листая бумаги. — Говорит, что будет чесаться, как блохастая собака. Проверь историю болезни — вдруг не врёт?

— А если врёт? — спросила я, чувствуя, как предательски дёргаются уголки губ.

— Тогда скажи, что чесаться он будет только в области совести, — буркнул он, и я расхохоталась. Глупо, да. Но после четырёх часов сна за двое суток смешным кажется даже меню в столовой, где на завтрак подают «омлет с сюрпризом»(сюрприз — скорлупа).

Его взгляд на секунду задержался на моей улыбке, и в уголках его губ дрогнуло что-то вроде усмешки. А потом он шагнул вперёд — так близко, что я вдруг ясно увидела, как его халат прилип к груди от пота. Господи, неужели в этом аду есть кондиционер?! Мой мозг тут же нарисовал картину: вот он срывает халат, а под ним — ну, например, майка, обтягивающая рельефный пресс… Или вообще ничего. Стоп. Нет. Катя, ты же профессионал! Сейчас не время мечтать о том, как доктор Чернов выглядит без...

— Катя. Катюш! Ты меня слышишь?

Я вздрогнула, как школьница, пойманная на списывании.

— Да, доктор!

— Не доктор, — он нахмурился, но глаза его смеялись. — Алексей.

Сердце ёкнуло. Впервые за полгода он попросил называть его по имени. Время замедлилось. Остановились ли пейджеры? Замолчала ли сирена? Нет, конечно. Просто мой внутренний мир внезапно зазвучал саундтреком из романтического комедийного сериала.

И тут вбежала Настя, младшая медсестра, с лицом, похожим на прокисший творог.

— Доктор, в седьмой палате пациентка орёт, что у неё из разреза торчит кишка!

Алексей закатил глаза, словно молил небеса о терпении.

— Катя, ты справишься с брезгливостью?

— Да я уже третью ночь не сплю — мне всё равно, что торчит, лишь бы не мои собственные органы, — брякнула я, и он фыркнул. Громко. От этого звука по спине пробежала тёплая волна.

— Пойдём, — кивнул он, и мы двинулись по коридору. Его запах — антисептик, кофе и что-то древесное — окутывал меня, как одеяло. Ночь обещала быть долгой. Но вдруг… всё не так уж плохо?

Он наклонился над столом с рентгеновскими снимками, и я поняла, что моя карьера висит на волоске. Нет, не из-за пациента с переломом таза. А потому что стоило его спине напрячься под хлопковым халатом, как все мои нейроны дружно забили в набат: «Смотри! СМОТРИ!»Я старалась. Честное слово. Но как тут сосредоточиться на дозировке антибиотиков, когда его поясница — эта проклятая, идеально очерченная поясница — двигается в такт дыханию, будто играет в прятки с тканью?

— Катя, ты где? — голос Насти пробился сквозь гул в ушах. — Пациент в пятой просит обезболивающее!

— Уже несу, уже несу… — пробурчала я, хватая шприц. А сама думала: «Вот бы кто-нибудь вколол мне успокоительного — или эротизола нового поколения».

Он повернулся — медленно, как в замедленной съёмке. Рукав халата закатан до локтя, вены выступают, как рельеф на карте местности под названием

«Руки, от которых хочется упасть в обморок».

И вдруг — чистая воды галлюцинация от недосыпа: его пальцы скользят по моей спине, расстёгивают пуговицы блузки… Медленно. Ласково. Будто он распахивает не сестринскую форму, а страницы моих самых постыдных фантазий. Тепло его ладоней — представь, оно такое же, как после стерилизации, только живое. И губы… Боже, его губы. Сейчас, в реальности, они сжаты в тонкую линию — он обсуждает с коллегой некроз тканей. А в моей голове они прижимаются к шее, и я чувствую, как мурашки бегут ниже пояса, словно стадо антилоп, спасающихся от льва.

— Катя? — это уже Алексей. Его хриплый от усталости голос режет воздух, как скальпель. — Ты что, спишь на ногах?

— Ага, — выдавила я, чувствуя, как краснеют мои щёки. — Мечтаю, чтобы нас всех усыпили до понедельника.

Он фыркнул, и я поймала себя на мысли: А что, если его смех — это звук, который издает его диафрагма, когда я… Стоп. Хватит. Сейчас девушка с физраствором заметит, что у меня расширены зрачки и учащен пульс, и отправит меня на ЭКГ.

Но мозг, подлец, не отключается. Вот он подходит ко мне за амбулаторной картой, и его рука на секунду касается моей. Кожа шершавая от антисептика, но тепло чувствуется даже сквозь перчатки… Как ток низкого напряжения. Представь, если бы он снял перчатки. Если бы его пальцы — те самые, что только что накладывали швы, — провели по моей талии. Сначала легко. Потом сильнее. А я бы…

— Ой, всё! — рявкнула Санитарка Таня, включая пылесос у моих ног. Картина рассыпалась, как глюкоза в воде. Алексей отошёл к раковине, а я упёрлась лбом в холодную стену. Сердце колотилось, как будто бежало марафонскую дистанцию с дефибриллятором на хвосте. Мне нужно охладиться. Сейчас. Прямо сейчас.

— Эй, Кулёмина, — окликнул он вдруг, не оборачиваясь. — Ты измеряла давление у пациента в восьмой палате?

Сердце снова ёкнуло.

— Ещё нет…

— Иди, померяй. Там вроде стабильно, но лучше пере...

Он замолчал, резко повернув голову. Взгляд упал на мою руку, ту самую, которой он только что коснулся. И вдруг в его глазах мелькнуло что-то... Острое? Голодное? Нет, наверное, это глюкоза наконец добралась до мозга.

В коридоре внезапно стало тихо. Даже пылесос Тани затих. Алексей подошёл ближе. На один шаг. Ещё на один. Его тень накрыла меня целиком.

— Ты сегодня какая-то странная, — тихо сказал он. Пустячок, а мурашки побежали по коже. — Всё в порядке?

Нет, доктор, я схожу с ума от ваших рук и хочу, чтобы вы прижали меня к аппарату УЗИ, пока он не заскрипел от перегрузки.

— Просто устала, — выдавила я, сглотнув.

Он наклонился чуть ниже — так близко, что я разглядела крошечный шрам над его бровью.

— Потом, — прошептал он, — если доживём до утра… Выпьем кофе?

Мир замер. Сосуды застыли в воздухе. Даже пейджер-чайка, орущий в кармане у Насти, замолчал.

— Кофе?.. — повторила я как дура.

— Да. В смысле… вместе, — он поправил очки, что было чертовски мило. — Если ты не против.

Моя внутренняя 18-летняя версия взвизгнула. Взрослая же версия сглотнула и с достоинством произнесла:

— Я пью с тремя ложками сахара.

Он усмехнулся — на этот раз открыто.

И ушёл, оставив меня в шоке, с прерывистым пульсом и внезапной уверенностью в том, что эта смена станет самой долгой в истории медицины. Потому что каждая клетка моего тела теперь считала секунды до утра, как пациент под капельницей — до выписки. Кофе. Всего лишь кофе. Вот только в моём воображении он уже лился не в чашку, а на его грудь — горячий, сладкий и…

— Кать! — Настя встряхнула меня за плечо. — Там бабушка в пятой палате орёт, что у неё мочевой катетер заговорённый!

Посреди кошмара — светлая мысль: хоть у работницы морга фантазия попроще.

Он поймал мой взгляд — я даже не успела отвести глаза. Как пациент под наркозом: полностью обездвижена, но внутри всё горит. Алексей повернулся ко мне, и улыбка его была точь-в-точь как в тех глупых ромкомах — медленная, с полуприкрытыми веками, будто он только что проснулся на съёмочной площадке фильма про страсть. Искры? Да они тут же начали сыпаться, как конфетти из порвавшегося пакета. Ага, вот только вместо конфетти — обугленные остатки моего здравого смысла.

— Кать, держи, — протянул он папку. — Похоже, у парня в десятой палате аллергия на жизнь. Или на тебя. Судя по анализам, второе вероятнее.

Наши пальцы соприкоснулись. На миг. На атом секунды. Но этого хватило, чтобы у меня в груди случилось то же, что у пациентов с аритмией — сердце замерло, словно получило команду «отбой»от мозга, который уже открыто перешёл на сторону противника. Его кожа — тёплая, чуть шершавая от постоянного мытья рук — будто оставила на моих фалангах отметины. Эти руки. Эти чёртовы руки. В голове всплывает картинка: его ладонь скользит по моему плечу, спускается к запястью, цепляется за пуговицу блузки… Медленно. Как будто распутывает узлы на капельнице.

« Давай же, — вымышленно шепчет он, — у нас всего пять минут до вызова…»

— Кать, ты меня слышишь? — реальный Алексей щёлкнул пальцами у меня перед носом, и я резко дёрнула головой.

— Конечно! Аллергия на меня? Ха-ха, смешно, доктор…

— Алексей, — поправил он, приподняв бровь. — И да, смешно. Потому что у него просто ветрянка в тридцать лет. Только не говори, что ты тоже не болел…

— Ветрянка — это святое, — пробормотала я, чувствуя, как жар поднимается от шеи к вискам. — Я в четырнадцать лет мазалась зелёнкой, как новогодняя ёлка.

Он рассмеялся — громко, по-настоящему, и тут началось. Приборы замигали, Настя в другом конце коридора обернулась, а я… я умирала. Потому что его смех делал то же, что и его голос: проникал под кожу, щекотал рёбра и таял где-то в районе поясницы. А потом — бац! — он шагнул ближе, его халат распахнулся, обнажив майку, прилипшую к прессу. Нет, это нечестно! Врачи не должны ходить с такими мышцами. Это нарушение трудового кодекса!

— Мэдди! — вдруг рявкнул он через плечо, не сводя с меня глаз. — Ты опять выключила аппарат ИВЛ? Я же говорил: красная кнопка не для тебя!

— Ой, извините, доктор! — завопила практикантка. — Я думала, это режим массажа!

Он закатил глаза, а я фыркнула — и тут же пожалела об этом. Потому что он повернулся ко мне с такой хищной ухмылкой, что у меня предательски подкосились ноги.

— Ты выглядишь... — он провёл пальцем по воздуху рядом с моим лицом, словно обводя контур. — Как будто готова взорваться. Переночуешь в ординаторской, если что?

Господи. Я так ярко представила себе эту картину: тесная комната, стол, заваленный бумагами, его руки на моих бёдрах, губы...

— Только если уберёшь скальпели, — выдавила я, сжимая папку, как щит. — А то мало ли. Ночью начнём играть в хирургический риск.

Он замер. Его глаза сузились, и в них вспыхнуло что-то опасное — как искра перед пожаром.

— Катя, я бы играл осторожнее, — сказал он тихо, почти шёпотом. — У меня отлично получается… разрезать всё по слоям.

Температура в коридоре подскочила градусов на двадцать. Мой халат вдруг стал тесен, а голос Насти, кричавшей про «пациента с трубкой в носу», доносился как будто из другого измерения. Он протянул руку, чтобы поправить мой воротник, — пальцы скользнули по ключице, и я вздрогнула. Всю меня. От плеча до бедра. Медленно. Как он вырезает аппендикс…

Стеллаж с пробирками рухнул где-то позади. Алексей резко отпрянул, а я чуть не отпрыгнула в сторону — и наткнулась на поднос с таблетками. Смесь аспирина и феназепама рассыпалась по полу, как конфетти.

— Ой, блин! — схватилась я за щёки, пылающие, как после лазерной эпиляции. — Я… я сейчас всё уберу!

Он присел рядом, собирая таблетки. Наши руки снова встретились — на этот раз у банки с «Первоцветом».

— Знаешь, что я думаю? — его голос звучал притворно серьёзно. — Нужно запретить тебе приближаться к аптечке. И ко мне. Ты слишком...

— Слишком что? — выпалила я, затаив дыхание.

— Слишком хороша в провокациях.

И тут я поняла: я проиграла. Его взгляд, медленный, томный, скользил от моих губ к груди и обратно, словно он составлял карту точек для будущей атаки. А я стояла как дура с рассыпанным феназепамом в руке и думала: «Вот бы он сорвал этот первоцвет в моей ложбинке…»

Ой, чёрт. Ой. Срочно нужно прокапаться чем-нибудь холодным. Желательно внутривенно.

— Катя, ты точно в порядке? — он приподнял бровь, явно наслаждаясь моментом. — Какой у тебя пульс?

— Сто тридцать, — честно призналась я. — Но я особый случай. Мне можно.

Он усмехнулся, поднимаясь, и потянулся — нарочито медленно, так что халат обтянул его спину, как вторая кожа.

— Держи себя в руках, Кулёмина. Мы же ещё не выпили тот кофе…

И ушёл, оставив меня с рассыпанными таблетками, бьющимся сердцем и одной крамольной мыслью:

«Если это предвкушение, то какого чёрта будет сам «кофе»?

Сирена взвыла, как обиженный ребёнок. Мы рванули к палате №3 — мужчина лет сорока, шок после аварии, давление падает быстрее, чем моральные устои в отделении при виде Алексея без халата. Капельницы, дефибриллятор, крики «Адреналин!», но мой мозг уже улетел на три шага вперёд.

Его рука на моей талии. Другая — откидывает халат. Мы прижаты к холодной стене ординаторской, но от его кожи исходит жар, как от перегретого ноутбука. Поцелуи спускаются к ключице… Нет, ниже. Замок на блузке щёлкает под его пальцами — боже, почему у медформы такая сложная фурнитура?

— Катя, латекс! — рявкнул Алексей, протягивая руку за перчатками. Я сунула их ему, пытаясь не заметить, как его предплечья напрягаются под рукавами. Брахиалис, думаю. Или бицепс. Неважно. Важно, что каждая его вена сейчас казалась дорожной картой к моему позору.

Дыхание учащается. Его губы — там, где шея переходит в плечо. Руки скользят под юбкой униформы, шершавые от стерильного мыла…

— Кулеёмина, ты спишь?! Давление! — его голос ворвался в фантазию, как скальпель в абсцесс. Я вздрогнула, уставившись на тонометр.