Читаем Свидания онлайн бесплатно

Повесть[1]. Послесловие Ирины Кузнецовой

Перевод: Ирина Радченко

Язык оригинала: французский версия для печати

Когда мы с Клеманс перестали видеться, я еще целых три месяца назначал ей свидания. Но ее не извещал, так было надежнее. Укажи я ей место, число и час, она бы, вероятнее всего, не пришла и тем усугубила для меня муки напрасного ожидания, а эта нехитрая уловка позволяла не обижаться на нее за то, что она не явилась.

Такую я себе установку дал. Не обижаться. Я достаточно накопил обид при нашей с ней жизни и не испытывал желания добавлять к ним новые, после того как перестал для нее существовать. В разлуке мне нравилось видеть ее ангельски чистой, и, поскольку я не имел больше никаких интересов в деле, связывавшем нас еще три месяца назад, я хотел уважать и любить ее в свое удовольствие. Я помог бы ей при необходимости, если бы она во мне нуждалась. Но я ей был не нужен, а потому чувствовал себя независимым, свободным от не обращенных ко мне просьб или упреков. Словом, теперь, когда она из моей жизни ушла, я мог спокойно посвятить себя ей целиком.

На наше первое свидание я отправился весенним вечером с таким расчетом, чтобы встретиться с ней после закрытия агентства, где она работает. Не обнаружив ее за столиком, который я для нас облюбовал, я сразу понял, что она, во всяком случае, не прибежала раньше времени. Затем увидел, что в назначенный час ее тоже нет. Минут через двадцать сделал вывод, что она опаздывает. И тут уже начал ждать всерьез.

А еще двадцать минут спустя констатировал, что она опаздывает очень сильно. Затем, поскольку она все не появлялась, предположил, что она спутала день, и решил пойти домой.

Там у меня была встреча с самим собой. Не будучи уверен, что застану себя на месте, я не спешил. В результате тоже опоздал и понял, что наказан, еще не открыв дверь в квартиру, а только выйдя из метро: затишье на улицах, все магазины закрыты, дома есть толком нечего. Ужинать в городе не хотелось. Терпеть не могу ужинать не дома один. Впрочем, дома тоже. Но тут никто, кроме меня, об этом не знает. Так все-таки легче.

В сущности, «дома» неверно сказано. Меня там как раз и не было. Человек, которого предполагалось в этом самом доме застать, отсутствовал или не годился для общения, я там был и как бы не был, ничего не делал, не читал, не слушал музыку, которую включал, в упомянутый вечер почти не ужинал, съел стоя крутое яйцо, облупив его над миской, стоявшей на захламленной кухонной стойке. После чего, как и в другие вечера, вверился теплу и мягкости домашних тапок и развалился на диване, выпуская пары усталости, ощущая, как тело постепенно расслабляется, расслабление переходит в сон, преждевременный, разумеется, и только вредящий настоящему сну, ночному, а потому проснулся в четыре часа с сознанием, что я один и всем на это наплевать.

В четыре часа утра можно помереть, и ничего от этого не изменится, облик квартала останется все тем же, и лицо мира, разумеется, тоже, на нем и при дневном свете, когда уже кофе пьешь, ничего не меняется, разве что в новостях по радио, но от тебя это не зависит или зависит очень мало, ты еще даже неодетый сидишь. Поэтому смерть в четыре часа утра, когда мучаешься бессонницей, видится как своего рода искушение, надежда на избавление и примирение с тишиной. Я говорю, понятно, за себя, другие успешнее проживают подобные минуты, по крайней мере, я так полагаю, опросов на эту тему не проводилось, я говорю про таких же, как я сам, что толку переубеждать тех, кто бывает счастлив, проснувшись один в четыре утра с растрепанными нервами. Короче, я промучился до рассвета. День начался погано. О последующих и рассказывать не стоит.

Тем не менее я упорно продолжал ходить на встречи с Клеманс, обставляя ими свое существование. Заполняя ими весь день, поскольку происходили они под вечер. Только тогда, в назначенное время, начиналась моя настоящая жизнь. Я спешил в кафе весь во власти предвкушения, но это был пустяк в сравнении с моментом, когда наступала пора смотреть на часы.

Получалось захватывающе. Я с интересом наблюдал, как у меня разгорается нетерпение, когда мой взгляд время от времени вылавливал в толпе фигуру, близко или отдаленно напоминающую Клеманс. На мгновение я узнавал походку, юбку, взгляд, но сходство тотчас исчезало, растворялось в общей массе. Все одинаковые. Каждая не та. Растиражированное отсутствие.

Меня посещало разочарование. Но не обида. Клеманс была не виновата.

Я винил только себя. На седьмой день я понял, что официант мое напряженное состояние заметил. Сделался предупредительным. Меня его внимание тронуло. Он был молод. И, как мне показалось, понимал меня. Не нужно было ничего ему объяснять, он и так видел, что я давно жду кого-то, кто не приходит. Или кого не существует вовсе. А я сижу и жду. И буду ждать.

И я ждал. Официант сменился. Вместо него меня обслуживала девушка. Внимания на меня не обращала. Правда, она меня еще не знала.

Потом узнала. Смягчилась. Впрочем, неважно, плевать на официантку. Это я просто к слову. Они все в итоге смягчаются. Посидите так в одиночестве и увидите. Ваше присутствие тяготит, молчание угнетает. Они его нарушают. Иначе воздуху не хватает. Ну а вы отвечаете. Сохраняя озабоченное выражение лица, растягиваете губы в улыбке. Без натуги. Такая улыбка - лишь обозначение вашей власти, вашего веса на этом стуле. Вы с него два часа еще не слезете. Можете и официантке улыбнуться.

Создав себе столь насыщенную жизнь, я сам обрубил связи с немногими друзьями, которых имел, в конце напряженного дня у меня уже не хватало духу звонить кому-то по телефону, и все же я решил не дать себе увязнуть окончательно в маниакальном ожидании. Отчетливо понимая, что никаких шансов увидеть Клеманс в условленном месте у меня нет, я рассудил, что уделяемое ей время при всей его заполненности могло бы вместить кого-нибудь еще, а потому в один прекрасный вечер, собравшись с силами, пригласил в кафе Симона, назначив ему встречу чуть позже одного из свиданий, которые были у меня с Клеманс.

Симон работал в зверинце при Ботаническом саде, он кормил тигров, лично мне такое занятие не подошло бы - как раз из-за тигров, однако от Симона тянулась невидимая симпатическая ниточка к профессии садовника, а вот работа садовника, особенно в Ботаническом саду, вполне вероятно, привлекла бы меня в молодости, имей я пошире плечи, но я таковых не имел и в садовники не пошел, предпочел посредническую деятельность, тут мне тоже нравится; правда, госслужащим, наверное, быть лучше, надо мной постоянно висит угроза безработицы, но я своим местом доволен, может, и зря, хотя в общем не жалуюсь, в конторе меня никто не дергает.

Симон - мой друг детства, единственный, который остался. О детстве я сейчас говорить не буду, тем более что меня с ним ничто не связывает, кроме Симона, и дело тут не в воспоминаниях даже, а скорее в его работе, которая всегда представлялась мне наивной и какой-то невзрослой, хотя иногда я говорю себе, что кормление тигров, наоборот, требует исключительной зрелости, подлинного знания себя и своих возможностей. Тем не менее Симон наивен и во многом другом, например, в отношениях с женой, которую он тоже кормит, поскольку та не работает, а воспитывает двоих детей и, стало быть, кормит их, - словом, они с Симоном оба заняты приготовлением пищи, но не одной и той же, дома Симон на кухню вообще не заходит, говорит, это разные вещи, ко всему прочему, он вегетарианец, не по убеждению, а по натуре. Короче, я его люблю, и это главное, хотя вижусь с ним редко, практически никогда - из-за детства, оно и так нас крепко связывает, а потому мое приглашение его удивило, но он, разумеется, пришел, не мог не прийти.

Так вот, я ждал Клеманс уже полчаса, когда он вошел в кафе, невысокий, чуть ниже меня, как всегда и было, с особым обаянием, какое встречается у не слишком уверенных в себе мужчин, тех, что ведут себя в жизни не как хозяева и имеют чуть женственный рот. А вообще, Симон скорее крепкого сложения, и тяготы ремесла ему по плечу, ведь работенка, прямо скажем, физическая, я его видел раз в деле, кусища мяса тяжеленные, но Симон здоровяк, хотя и ниже меня ростом - соотношение, на мой взгляд, удачное, правильное.

Я приветствовал его несколько рассеянно, одним глазом продолжая удерживать в поле зрения входную дверь, и, признаться, был чуточку разочарован, что он - это он, а не Клеманс, но сердиться на него, конечно, не стал и, несмотря на легкое огорчение, встретил его радушно.

Хотя не то чтоб с открытой душой. Только с чуть приоткрытой. И не сразу вник в то, что он говорит.

Оказалось, для него это просто счастье, что накануне я позвонил ему и попросил прийти. Я ему как раз очень нужен. Срочно. Так я понял. По телефону он говорить ничего не стал, я ему времени не оставил, а главное, он решил, что лучше увидеться и все рассказать при встрече. Короче говоря, когда я ему позвонил, он сам собирался меня искать.

У него пропала жена. Клеманс, кстати, так и не появилась, мы с Симоном были в одинаковом положении, но на разных стадиях. Лично я уже не ждал Клеманс, а лишь играл в ожидание, чтобы поддержать в себе хоть какой-то интерес к жизни, он же еще только мучился вопросом, почему Одри ушла.

Я позволил себе заметить, что, пока он сидит здесь со мной, Одри могла вернуться домой и хорошо бы ему это проверить, прежде чем выдумывать себе всякие истории на пустом месте. В ту же секунду я сообразил, что сам уже много дней занимаюсь ровно тем же, а именно выдумываю себе всякие истории на пустом месте, разница, однако, была существенная: я не поддавался эмоциям. С эмоциями я покончил. А Симон нет. Он психовал.

Лучше всего в сложившихся обстоятельствах было припереть его к стенке. Я велел ему звонить домой. Он - ни в какую. Думаю, боялся никого не застать. Да он и не отрицал.

Никого - неверное слово. Дома были дети, бебиситтерша привела их из школы. Симон нанял ее на вечер, чтобы встретиться со мной.

Мы подвели итог. Клеманс опаздывала уже больше чем на час, Симон, знакомый с ней по прежним временам, знал, что она исчезла из моей жизни, но не подозревал, однако, о моих свиданиях с ней, зато сам не только отказывался позвонить домой, но и возвращаться не хотел. Я силился доказать ему, что это неразумно. Его ждут дети. Кроме того, если Одри, вернувшись, застанет его дома, он окажется в более выигрышном положении, нежели если его там не будет. Встреть он ее в роли хранителя очага, ему и говорить ничего не придется. И ей сказать будет нечего. Во всяком случае, ничего конкретного. Поэтому она скажет ему все. Собственно, иначе зачем бы ей возвращаться? Ты думаешь, ей есть что сказать? - спросил Симон. Не знаю, ответил я, я с ней, сам понимаешь, мало знаком, но полагаю, для ухода из дома должна быть какая-то причина. Тем более с сумкой. Да еще три дня назад.

Насчет трех дней он мне сам сообщил, я ему только напомнил. А он словно бы впервые услышал. Я забеспокоился. Он тоже. Меня как раз больше всего и пугает, признался он, что она не вернется никогда. И непонятно, с чего бы ей вернуться именно сейчас. Я, собственно, потому и ушел. Я ее уже не очень жду.

Тут я ему и говорю: послушай, Симон, это уж ты слишком. Никогда не поверю, что ты смирился за три дня.

Три дня - это много, ответил Симон. Три дня молчания.

Я согласился. К тому же я не собирался учить его, как ждать женщину. Для себя я выработал способ достаточно безболезненный, бескорыстный, стоический. Удивляло одно - что Симон так быстро догнал меня в смирении. Он ведь только-только начал страдать, а я уже заканчивал - по-своему, конечно, но тем не менее. Просто пораженец какой-то. Или тоже стоик. Но что-то за этим скрывалось. Думаю, слабость.

Ты, наверное, ее больше не любишь, сказал я. Мне хотелось его растормошить.

Разумеется, нет, ответил он. Сам знаешь, что нет.

А я-то воображал, что вы очень близки, сказал я.

Я тоже, ответил Симон. Вечно мы что-то воображаем. Ничего другого нам не дано.

Да, сказал я.

Клеманс теперь уже наверняка не придет. Я решил, что снова перепутал день. И ждать мне тут больше некого. Симону тоже. Я ему об этом напомнил, настойчиво причем.

Надо идти домой, сказал я.

Ты прав, согласился он. Но, знаешь, пошли со мной. Проводишь меня.

Конечно, конечно.

Я себя нисколько не насиловал. Домой идти ни капли не хотелось, я спокойно мог его проводить и в самом крайнем случае даже заночевать.

Подождем Одри вместе. Все-таки разнообразие какое-то, а то сижу один, ну или с Симоном, и жду Клеманс, которая никогда не придет.

По правде говоря, я сомневался, что Одри после трехдневного отсутствия, да еще с сумкой, вернется вечером к Симону объяснять причину своего исчезновения. Если разобраться, не существовало практически ни одного шанса, что такая гипотеза подтвердится, но я предпочел обнадежить Симона, тем более что, застигнутый врасплох его известием в процессе ожидания Клеманс, я вскоре обнаружил кое-какие сдвиги в своем внутреннем настрое.

Признание Симона и мое решение проводить его домой стали для меня не просто поводом отвлечься. Положение моего друга позволяло мне занять несколько иную позицию и ожидать теперь женщину с некоторой вероятностью, что она появится там, где ее ждут. Возвращение Одри, разумеется, не волновало меня так, как возвращение Клеманс, которое , в силу своей полной невозможности, в сущности, не волновало меня вовсе, а реализуйся такая невозможность, она бы нарушила взвешенную конструкцию моего поведения и дестабилизировала бы меня настолько, что и представить себе страшно. Нет, у меня был совсем другой расчет. Расчет такой же простой, как и само мое ожидание Клеманс, и прочно овладевший моими мыслями, заключался в следующем: если Одри, вопреки нашим предположениям, вернется к Симону, это будет знаком того, что ушедшая женщина в принципе может вернуться, а значит, может вернуться и Клеманс. Мое ожидание таким образом перекочевывало в область реальности.

Когда я говорю «знак», становится ясно, что моя логика носит отпечаток паранормального. Но я ничего не имею против паранормальной логики, применительно к женщинам в особенности. А говоря «к женщинам», я подразумеваю - к любви.

Моя логика была сильна или, наоборот, безумна - если вдуматься, в плане привлекательности большой разницы нет - еще и с той точки зрения, что Одри, как мне казалось, не походила на особу, способную бросить двоих детей. Что давало нам, Симону и мне, дополнительный шанс ее увидеть. А следовательно, и мне увидеть Клеманс. Полагаю, все более или менее понятно.