Читаем Список для выживания онлайн бесплатно

Все интересные истории начинаются примерно одинаково: «Утро было самым обыкновенным, но вдруг все изменилось». Некоторым героям приходят плохие новости: автокатастрофа, страшный диагноз или раскрытый секрет. Другим везет – им приходят хорошие: они выиграли в лотерею, получили гигантское наследство или «Магазин на диване» купил миллион их изделий, и они обеспечены до конца жизни. Хорошие новости необязательно связаны с деньгами, но эти примеры – первое, что пришло в голову.

Я говорю это все к тому, что моя история начинается точно так же. Было самое обыкновенное утро. Но вскоре все изменилось. Моя сестра умерла. Она покончила с собой, не оставив даже предсмертной записки. Только список на листке из блокнота. Этот листок, сложенный пять раз, я нашла в переднем кармане ее джинсов.

Было самое обыкновенное утро, но вскоре все изменилось, и я даже не знала почему. Может быть, узнать это мне поможет список – по крайней мере, с него я и начну.

СЕСТРУ ВСЕ ЗВАЛИ ТАЛЛИ, сокращенно от Натали. Натали Белль Вебер. Это полное имя. Имя Натали досталось ей в честь прабабушки по маминой линии Нелли, которая умерла задолго до нашего рождения. Белль – часть девичьей фамилии мамы, Белль штейн. Фамилия Вебер, как у папы, потому что в нашем патриархальном обществе ребенок автоматически получает фамилию отца, хотя Талли всегда считала это махровым сексизмом, и я с ней согласна. Ведь это матери выталкивают из себя ребенка. Почему же не их фамилию передают из поколения в поколение? Как минимум можно было бы кинуть монетку.

Но отложим пока эту тему. Поговорим о Талли. О ней самой. Она была… ну, всем. Лучиком света. Звездой на небе. Светом, тьмой и всем, что между ними. Она была маленькая, еще ниже, чем я, а я чуть выше полутора метров. Я всегда была самой мелкой в классе. Как меня только не дразнили в младших классах: гном, карлик, малек… Я вечно стояла на носочках, чтобы поравняться хотя бы с предпоследним по росту.

А Талли была чуть ниже полутора метров. Но она не стояла на носочках. Как будто не понимала, насколько она была крошечная. Да никто этого и не замечал, потому что она была ВСЕСИЛЬНА. Именно так, большими буквами.

Может показаться, что я идеализирую ее, просто потому что она была моей старшей сестрой. Но я не одна такая. Я видела, как другие люди на нее реагировали – и друзья, и те, кто ее даже не знал. Она очаровывала всех. Когда Талли входила, все оборачивались. Просыпались. Как у Платона в «Мифе о пещере». Мы читали его в десятом классе, но Талли рассказала мне о нем задолго до этого.

Талли вообще мне много всего рассказывала – делилась всем, что ей казалось важным или интересным. Придумывала для меня загадки или играла в «что, если…» – так я называла игру, когда сестра учила меня, как все относительно, рассказывая истории о людях, которым намного хуже, чем мне.

Например, если я жаловалась на долгую простуду, она рассказывала о книжке, в которой у отца была больна дочь, по-настоящему больна, не неделю или две, а намного дольше, и никто не знал, поправится ли она вообще. Или когда я раздражалась, что у меня зависает компьютер, а утром сдавать доклад по индустриализации после Гражданской войны, она рассказывала мне, как после урагана «Мария» в Пуэрто-Рико несколько месяцев не было электричества и как мне повезло, что моя самая большая проблема – медленный интернет.

Вот и «Пещера» Платона учит относительности. История такая. Один узник был заключен в пещеру и не мог там видеть ничего, кроме теней от предметов, и поэтому думал, что, кроме этих теней, в мире ничего нет. Но однажды его освободили от оков. Он обернулся и увидел сами предметы – дома, статуи, людей и животных, а также огонь, который отбрасывал их тени. Выбравшись из пещеры, он увидел еще больше. А потом еще и еще.

Почему это напомнило мне о Талли? (Ну, кроме того, что именно она рассказала мне эту историю.) Потому что точно так же я чувствовала себя рядом с ней. Она помогала видеть за пределами собственного носа. С ней все становилось больше и ярче, чем казалось раньше. Скорее всего, моя сестра знала о своих чарах. Прекрасно знала. Когда она танцевала, то не делала вид, что на нее никто не смотрит. Она танцевала, как будто смотрят все. Как будто она была главной звездой шоу – «Шоу Талли». Как будто зрители купили билеты на представление, и ей нельзя было их разочаровать.

Часто она позволяла мне участвовать в своем представлении. «Слоун, сегодня мы идем в „Макдоналдс“, и ты делаешь заказ с британским акцентом». «Эй, Слоник, хочешь поучаствовать в параде?» «Я решила стать моделью, и мне нужна портретная съемка!»

Даже несмотря на мрачные истории из игры «что, если…», я никогда не встречала более жизнерадостного человека. Они буквально окрыляли ее, и это было заразно. И вот я, почти задыхаясь, кричала: «Конечно, Талли!», «Я с тобой, Талли!»

Когда мы выросли, то отдалились друг от друга. Во-первых, физически. Талли была на пять лет меня старше и уже окончила школу. Она уехала из дома, хотя в университет поступать не стала. Несмотря на то что последний месяц своей жизни она провела дома, годы моей учебы в старших классах прошли в основном без нее. Во-вторых, мы отдалились психологически, и это нельзя измерить физическим расстоянием, то есть вообще нельзя измерить. Это происходит так постепенно, что не успеваешь заметить. Но, оглядываясь, я понимаю, что когда-то мы были намного ближе, чем в конце. В конце. У жизни моей сестры есть конец. Я ничего не подозревала. Я виновата. Я была непростительно беспечна.

В тот день, когда это произошло, я задержалась в школе на репетиции оркестра. Я играю на флейте. На репетицию пришла моя лучшая подруга Джуно, хотя обычно она к нам не заходила. Но Джуно только что официально бросил ее парень, Купер. За пару недель до этого он объявил, что хочет сделать перерыв, потому что у него много уроков и куча других дел. «Давай попробуем не писать друг другу и не разговаривать две недели», – предложил он. И попросил ее не париться слишком сильно, как обычно.

Джуно постаралась не париться, но следующие две недели говорила только о Купере. Я пыталась ее как-то отвлечь и предлагала заняться тем, что она любила задолго до знакомства с Купером. Смотреть дешевые фильмы 1980-х у нее в подвале, искать сокровища в местных секонд-хендах, кататься без цели на ее любимой машине и так далее. Но что бы мы ни делали, в разговорах всегда всплывал Купер. Купер обожает «Выходной день Ферриса Бьюллера». Куперу бы пошла эта рубашка. По этой дороге мы ездили с Купером.

– Думаю, тебе надо сосредоточиться на его недостатках, – посоветовала я. – Например, на том, что он плохо с тобой обращался… и еще он похож на Губку Боба Квадратные Штаны.

– Помнишь, что сказала миссис Гомес в третьем классе? – спросила Джуно. – Не критикуй чужое. Может, он не в твоем вкусе, а мне он нравится.

– Прости.

– Твои шутки не помогут мне его разлюбить.

– Просто я не могу смотреть, как ты страдаешь. И, по-моему, говоря о нем без остановки, ты только делаешь себе хуже. Давай установим правило. Говорить о Купере можно максимум полчаса в день, а остальное время будем говорить обо всем, что не касается Купера. Я натренирую твой мозг, чтобы он думал не только о нем. Поначалу будет трудно: Талли говорит, что на формирование привычки уходит шестьдесят шесть дней. Но в итоге все получится.

– Но через шестьдесят шесть дней мы уже опять будем вместе, – возразила она. – Даже раньше.

– Ну, так тем более. Уж две недели ты точно продержишься.

– Попробую, – согласилась Джуно.

Мы все равно очень много говорили о Купере. Как только прошло две недели, Джуно в ту же секунду написала ему. Он ответил, что хотел бы перевести перерыв в режим официального расставания.

Понятное дело, Джуно не хотела оставаться одна. После репетиции оркестра наша подруга Сорайя, виолончелистка, позвала нас поесть пиццу. Я посмотрела на Джуно, и она слабо кивнула.

– Или чего бы ты хотела? – спросила я.

– Да, ты выбирай, – предложила Сорайя. – Можем пойти в салат-бар.

– Слоун ненавидит салаты, – ответила Джуно.

– Ради тебя я съем и салат, – заверила я.

– Ты съешь ради меня салат?! – чуть не расплакалась она.

– Конечно, – кивнула я.

На самом деле я бы съела помидоры и сырную присыпку, а салатные листья оставила бы в тарелке. Но почему бы и нет. Джуно проморгала слезы и покачала головой.

– Да ладно. Я не хочу есть.

– Ты отдаешь Куперу слишком много власти над своей жизнью, – сказала я. – Тебе надо поесть.

– Если хотите пиццу, пойдемте есть пиццу, – сказала Джуно.

Мы пошли в «Трепичионе», потому что там работал Мак, брат нашего друга Броуди, и когда не было начальника, он продавал нам пиво. Так себе приманка, лично я ненавижу пиво. Чуть позже пришла подруга Сорайи Рэйчел и заказала целый графин. Она хотела налить мне, но я замотала головой.

– Нет, спасибо.

– Джуно? – спросила Рэйчел.

– Не могу, – ответила она. – Я за рулем.

– Знаешь, Слоун, – сказала Сорайя. – Из тебя получился бы отличный трезвый водитель, если бы ты научилась водить.

– Да, знаю.

Я ужасно себя чувствовала, потому что Джуно было так плохо, и ей наверняка не помешало бы выпить. Но я еще не сдала на права, и у меня было только удостоверение ученика. В штате Миннесота водить с таким удостоверением разрешено, только если на переднем сиденье сидит водитель старше двадцати одного года с действующими правами. К счастью, все в компании были младше двадцати одного года, потому что я бы все равно не села за руль.

– Мне правда не нравится вкус пива, – сказала я Сорайе.

– Да, и мне, – призналась она. – Но я его все равно пью.

– Звучит как метафора старших классов, – сказала я и взглянула на Джуно.

Такая у нас была внутренняя шутка – придумывать метафоры. Подруга говорила, что я чаще других их использую, и все время пыталась придумать собственную метафору – чем смешнее, тем лучше. А я, наверное, просто любила писать и находить взаимосвязь. Я мечтала стать писательницей, когда вырасту. На самом деле учительница английского доктор Ли считала, что я уже писательница: «Чтобы стать писателем, нужно всего лишь начать писать», – утверждала она. Еще она говорила, что настоящие писатели – не те, кому легко пишется, а те, кто пишет, даже когда трудно.

Я люблю писать. Всегда любила, сколько себя помню. До пятого или шестого класса я даже не понимала, что уроки литературного творчества нравятся не всем, а когда поняла, меня это просто поразило. Конечно, я знала, что вкусы у всех разные. Кто-то любит шоколадное мороженое, а кто-то ванильное. Кто-то любит мягкое арахисовое масло, а кто-то – с кусочками. (Безумцы.) Но как можно предпочесть математические графики или заучивание карт созданию нового мира с помощью слов? Вот что я люблю. Каждый день нам в голову приходят идеи. Возникают из ниоткуда и чаще всего уходят в никуда. Но когда мы пишем, идеи можно сохранить и даже что-то на них построить. Создать что-то из ничего. Волшебство.

Так вот, выяснилось, что Джуно смертельно боялась заданий по литературному творчеству. Когда мы стали старше и нам разрешили самим выбирать уроки, которые мы хотим посещать, она поклялась никогда больше не ходить на литературное творчество. Что тут сказать? Джуно немножко ку-ку. Она и арахисовое масло любит с кусочками. И тем не менее даже она любила хорошую метафору. Правда, не в этот раз. Она даже не улыбнулась.

– Знаете, в кино так часто бывает, что парень и девушка ненадолго расстаются, чтобы проверить, будут ли они скучать друг по другу. Они договариваются о месте и времени: если оба туда придут, то они будут вместе, – сказала Джуно.

Мы закивали. Она продолжила:

– В кино все всегда заканчивается хорошо. Оба понимают, что сильно скучают друг по другу, что они любят друг друга, поэтому воссоединяются с новой силой и остаются вместе навечно. Видимо, кино про то, что парень не приходит, потому что больше не хочет ее видеть, просто не снимают.

– А вы договорились, где встретиться? – спросила Рэйчел.

– Нет. Но если бы договорились, то Купер бы не пришел, и поэтому про меня кино никогда не снимут.

– Конечно, снимут, – возразила Сорайя. – Просто ты сейчас в середине истории, когда кажется, что надежды нет, потому что парень не пришел. Ближе к концу ты встретишь другого, намного лучше, и вас захлестнет такая сильная любовь, о которой вы даже мечтать не могли. Бах. Конец фильма.

– Не нужен мне другой. Мне нужен Купер.

– К концу фильма ты про него забудешь, – сказала я.

– Не забуду, – настаивала она. – Лучше страдать с Купером, чем веселиться с кем бы то ни было.

– Ох, Джуно. – Я погладила ее по волосам, убранным в хвост, и случайно задела магнит слухового протеза, который крепился к ее правому уху.

Когда ей был год, она переболела менингитом и чуть не умерла. Из-за сильной лихорадки у нее пропал слух. Когда Джуно поправилась, ей сделали операцию и вживили кохлеарный имплантат. Над обоими ушами у нее маленькие микрофончики, а под кожей, в ушных раковинах, электроды с магнитами. С ними она слышит почти так же хорошо, как обычный человек. Но ночью, когда их снимает, не слышит ни звука. Утром ее будят специальные будильники: один вибрирует под подушкой, другой мигает в лицо. Ну, и мама заходит проверить на всякий случай.

Джуно вернула магнит на место быстрым машинальным движением, как будто ничего не произошло, и прижалась ко мне. Разумеется, ей было плохо, но в глубине души я завидовала подруге. Из всех нас я была единственной, кто никогда не влюблялся, и я все ждала, когда же это со мной произойдет. Но вслух я ничего не сказала, а только покрепче обняла Джуно. Вот что происходило со мной, вот мои мысли и чувства. Я проживала последние мгновения обычной жизни, а потом все пошло наперекосяк. Никому не дано знать, когда нормальной жизни придет конец. Иначе это бы не называлось нормальной жизнью.