Читаем Самоучитель вдохновения онлайн бесплатно

В один счастливый день, на только что оттаявшее зеркальце воды на Патриарших Прудах, прилетела чуднАя и красивая птица. Она была легка и безмятежна. Медленно птица оплывала выделенное ей самой природой озерцо, и, сделав круг, выпрыгивала на лед, давая всем понять, что и здесь, где сейчас серый, шершавый, облизанный сонным ленивым солнцем, снег, скоро будет ее территория. И это понимали все: и бдительные окна домов, и шумные воробьи, ютившиеся по верхушкам деревьев на берегу пруда, и люди с вытянутыми в сторону птицы руками, которыми они фотографировали это настоящее – оранжевое, с черным хвостиком и белой головкой, – чудо. И снимки "чуда" тут же разлетались во все концы света, и уже всего через пару минут, по всей планете знали, что в Москве скоро будет настоящая весна.

Я шел по Патриаршим и чувствовал, что я и не заметил, как эта зима прошла. А казалось, что она уже никогда не закончится. Весенние московские улочки, от своей новой зелени, стали такими маленькими, мягкими и уютными. На них сразу появились толпы странных, нелепо одетых людей, от которых почему-то становилось спокойней и веселей, наверное, для этого они и появлялись. Почему-то все мои друзья говорят, что, когда состарятся, хотели бы быть кем-то вроде городских сумасшедших. Неужели они больше боятся стать банальными, чем старыми?

А что здесь делаешь ты!? Там, где ты родился, деревья были не парком, а лесом, и лес не кончался, сколько по нему не иди. Ты в порядке? По-моему, в последнее время ты только и делал, что таскался по городу и разбрасывал то там, то здесь измятые сигаретные окурки. Да нет, я в порядке, это только так кажется. Я просто искал и ждал.

Дни отступали, и подступали ночи. Длинные ночи, слишком длинные для того, кто так намучился с этой настоящей жизнью.

И вот ночь, и в Луне уже наковыряли достаточно дыр, так что спи спокойно, Луна обязательно рассыплется к утру. Как и все, что за эту длинную ночь родилось в твоей голове, все, чем ты сейчас так гордишься.

ЛУНА. Л – золотисто-желтая, У – густая, иссиня фиолетовая, Н – искрится, как холодные звездочки и А – поднимается алым рассветом.

А на следующий день, на Тверском бульваре, как оттаявшие после долгой зимы бабочки, на аллее резвились солнечные блики, и их было так много, что казалось, что они слетелись сюда со всей Москвы. Наивный свежий ветерок носил в воздухе запахи мороженого, карамели и, знакомый только детям, резиновый, сдавливающий дыхание, запах только что надутых воздушных шаров.

Я шел вперед, а позади оставалась вся моя прошлая жизнь. Я чувствовал, что то, чего я так ждал, вот-вот произойдет. И это произошло. Это была девушка. Такая девушка, однажды увидев которую, человек, по неясным для него самого причинам, помнит ее потом еще целую неделю, а иногда случается и так, что она не выходит у него из головы всю оставшуюся жизнь.

В общем-то она была вполне обычной девушкой, как обычный закат, или обычный первый снег.

Ее лицо имело странную, зовущую красоту. Будто бы один талантливый, еще юный художник нарисовал это лицо, в бреду своих первых настоящих вдохновений, а потом случайно размазал тыльной стороной ладони. Губы, потеряв изысканность, получили взамен ранимую развязность, сделав рот неприлично большим. Глаза разъехались, и уже никак не могли избавится от детской раскосой игривости. И все, на что бы они не смотрели, вызывало в них лишь восторг и радость.

Она стояла, обдуваемая этим наивным свежим ветерком, и в ней было то, чего я так давно не видел, то, чего я так долго искал.

В ней была такая ……………(сейчас даже и не подобрать подходящее прилагательное) нежность, и она дарила ее всему вокруг, совершенно ничего не требуя взамен.

Я подошел к ней поближе, внимательно рассмотрел ее, улыбнулся, и мы сразу же подружились.

Всего один взгляд, одна улыбка, и я уже бродил с ней по аллеям, а деревья склоняли над нами свои ветви под тяжестью робких весенних дождей. Она была как мигающая в темноте пристань, где хочется причалить навсегда.

Когда я смотрел, как она что-нибудь мне говорит, мне всегда хотелось поймать ее вечно порхающие губы, но у меня, как на зло, никогда не было подходящего сачка.

Мы сидели за столиком в кафе на открытой террасе, и стоило мне только подумать, какой красивый цвет сейчас у неба, как она тут же произносила это вслух. А когда к нам подходил официант, она так шутила и кривлялась, что он делал вид, что не замечает ее, и обращался только ко мне. Он молча приносил ее коктейль, ставил на стол, и она тут же подносила его ко рту, но не для того чтобы пить, а для того чтобы пузырьки весело щекотали ее по носу, она закрывала глаза, морщилась, а за ее спиной за дома пряталось солнце.

Мы ложились в кровать, и она долго говорила со мной о снах и о том, сколько в жизни она встретила рассветов, потом вдруг замолкала, и в темноте я слушал, как шелестит ее дыхание, и медленно засыпал.

По квартире она ходила в моей красной выцветшей футболке, слегка приподнимаясь на носочках и осторожно касаясь руками стен, будто боясь вот-вот взлететь.

Мы слушали музыку, и ее любимая была Селла Сью. Слуха у нее совсем не было, но она так смешно подпевала и складывала губы, что, если заткнешь уши, можно было просто смотреть и смеяться.

У нее конечно же были свои любимые цветы. И когда она видела какие-нибудь другие, всегда твердила, что "вот те, которые ее любимые – вкуснее всех пахнут, и самые красивые!" Название их она конечно же не помнила, хотя "в детстве, кругом только они и росли". И ни в одном цветочном ларьке, ни в одной поисковой системе отыскать их нам так и не удавалось.

Она никогда не рассказывала о своей семье, о том, откуда она, о своих родных, может, она и сама не знала. Облака, например, тоже не знают, но этот факт, как оказалось, совсем не мешает им лететь туда, где ждут дождя.

Она всегда собиралась куда-то уезжать, и мне всегда казалось, что в следующий раз, когда я увижу ее, она будет стоять с чемоданами в руках, и, как кошмар или дурной сон, в голове всегда маячил этот неизбежный прощальный поцелуй.

Весь мир должен был увидеть ее, а она должна была его удивить. Каждому подарить это чудо, которое просто не может быть чудом одного человека, и поэтому должно принадлежать всем. Я знал, что мой долг помочь ей в этом. Ведь я ее… Уже наверное… Люблю…

Я пытался изо всех сил, ведь она тоже помогала мне. Помогала моему сердцу не болеть, когда это было, вроде бы, неизбежно. Помогала мне, наедине с самим собой, быть честным и смелым, потому что только правда и страх – настоящая мера людей. Когда мои руки опускались, она брала меня за руку и вела туда, где все немыслимо без меня, и тогда я уже был немыслим нигде, кроме того самого мест, куда она меня приводила.

Но, ни в этом мире, ни в моем романе, не было места для такого чуда. И всего через три главы, после того как она появилась, всего через каких-то двести семьдесят шесть предложений, мне пришлось убить ее. Но ее «публичная» нежность останется во мне и во всех, кто прочитает о ней – навсегда.

«Как мне страшно.

Как мне тошно.

Но меня у меня не отнимет никто.»

В.Набоков

– Да пошли вы к черту, ублюдки!

Давай! Крикни еще что-нибудь, пусть они тебе по шее съездят! Все, молчу! Что мне ему сказать? Скажешь, что тебя не продлили! Но они забрали деньги! Скажешь, что они под наркотой и неадекватные. Но он же позвонит и проверит? Да они сами ему уже, наверное, позвонили! Ну тогда скажи правду: что ушла, потому что в квартире сверху кричал ребенок! Не надо ничего говорить, просто сядь и молчи, скажи, что устала, что тебе плохо! Тебя ведь правда чуть не стошнило! Ага, у того, что повыше от члена воняло как в зоопарке из клетки со слонами. Когда это мы видели слонов в зоопарке? Хорошо, как в цирке на арене, когда номер со слонами, ну или там с бегемотами! Я хочу умыться! Хочу там помыть! Вернись к бегемотам, может они пустят тебя принять душ! Ага. Вода. У меня есть вода в сумке. Сейчас зайду в лифт и помою. Вот. Сначала хлебни, рот прополоскай. Да просто задери юбку и полей. На стоп нажми. Да похеру на этот пол, высохнет, лей давай. А ребенок реально кричал, или мне опять послышалось? Да, реально кричал! Ну кричал же!? Пиздец, ну и лужа. «Я смотрю, как наполняются они холодной ртутью, дождевая ртуть переливается через край…». Ну, приехали… Скажи им просто, что тут воду пролили!

– Здравствуйте, тут это, воду пролили, – кивают, улыбаются, иностранцы, наверное, пешком пошли, точно иностранцы, – Это Питер, чистюли! Пиздуйте в свою Финляндию!

Так, просто открываешь дверь, садишься и говоришь, что устала, что живот болит. Дверью не хлопай.

– Что за хуйня!? Мне позвонили, сказали что ты встала оделась и ушла!!!

– Меня не продлили, вези меня домой!

– Поедешь обратно на Невский, к утру мне нужны деньги!

– Мне плевать я устала, у меня живот болит.

– Блядь, если я закончу возиться с тобой, ты останешься должна мне столько, что за год не рассчитаешься, дура.

Пусть болтает, он всегда что-то болтает. Он не всегда только болтает! Забыла, как две недели ходила в очках по осеннему Питеру, как будто кругом палящее солнце? Не забыла, но тогда было другое, сейчас он ничего не сделает. Тогда молчи, пусть выговорится, давай лучше посочиняем про тебя.

Начнем так: «Все ночные бабочки когда-то тоже были гусеницами, но только не она. Удобные 166 см, вкусные 20 годиков, честный третий размер и полное отсутствие рвотного рефлекса.

Она выбрала себе имя – Лона, в нем ей виделось что-то поглощающее и обескураживающее. (Да, мне нравится, давай дальше)

Она умела обескуражить. Например, в начале свидания в Мансарде, выбирая блюда, она вдруг опускала меню, и, смотря клиенту прямо в глаза, говорила: “вообще-то я не ем мясо, но ты можешь кончить мне в рот”.

После ужина она всегда предлагала пройтись. Она легко ускоряла шаг, кружилась, петляла в толпе туристов, а клиент спешил за ней, отбирая у них все взгляды, которые она собирала миражами своих оголяющийся форм, и туристы уезжали из Питера ни с чем. Даже у каменных атлантов, которые держат козырек Эрмитажа, что-то приподнималось под набедренными повязками, когда она проходила мимо.

Всегда, один только раз за всю прогулку, она одаряла клиента взглядом или улыбкой, и от всего этого кровь клиента разгонялась, и его желание росло.

Она была не только красива, но и умна. Легко цитировала Капоте, Пруста и, конечно же, Набокова. С ней им было мечтательно и волнительно, как на самых незабываемых свиданиях их юности, которых, вероятнее всего, и вовсе никогда и не было. Все ее клиенты становились ее поклонниками.

Однажды один такой поклонник оплатил ее на всю ночь, и чтобы вы думали, они делали? Угощали каким-то очень дорогим игристым на Воскресенской набережной всех, кому не спится, а на рассвете кормили уточек в пруду Таврического сада.

Она никогда не встречалась с поклонниками дважды за одну неделю, давая им насладиться разлукой после наслаждения близостью.(– Что это!? Опять цитата из какого-то паблика?, – Забей, проехали! Вот это точно мое, как тебе такое!?)

– Ее покой – это был беспорядок их сердца. (– Неплохо!)

В ней было все, что должно быть в настоящей женщине, а главное – это родинка в виде облачка на левом бедре, изящество и свобода.

И вот сейчас Лона ехала и смотрела в окно на тлеющие угли догорающей питерской ночи; черным Ренджровером с белым салоном управлял надежный, понимающий и преданный сутенер, а дома ее ждал любимый французский бульдог (нет, бульдог это лишнее, я не люблю собак). Они притормозили на светофоре, и на пустынной площади перед Исаакиевским собором Лона увидела фигуру молодого человека, стоящего под зонтом в фурацилиновом свете фонаря. Вытянув руки, молодой человек снимал что-то на телефон, его фигура показалась ей знакомой, и она, внезапно даже для самой себя, попросила высадить ее здесь.

– Сегодня я никуда не поеду! Останови! Я выйду здесь!

– Что?

– Ты что, не слышишь? Останови, мне нужно идти! Тормози!

Скажи, что склеишь туриста! – Я пойду склею вон того туриста!

– Иди, иди куда хочешь! Если к утру денег не будет, выброшу на помойку!

Иди спокойно, не беги! Машина отъехала? Нет, стоит,смотрит. Да забей. Как я выгляжу? Прекрасно! Ему точно понравится, только поправь парик, вот так, чуть вперед.

– Эй! Привет!

– Привет!

– Как тебе Исаакий? Впечатляет? Я всегда разглядывала его, когда залазила в холодильник, на магнитике он казался такой маленький! А когда сюда приехала и вживую увидела…! У тебя знакомое лицо! Откуда ты?

– Издалека!

– Первый раз в Питере?

– Да!

– Значит, я твой гид по ночному Петербургу! Мои услуги стоят недёшево! Всё музеи правда закрыты, хотя здесь рядом есть кое-что, идём! Эй, не отставай! Любишь Набокова? Тут за углом его дом! «Эй улыбнись! Зачем ты смотришь на меня так скорбно и темно!? Всю ночь звёзды кричали младенческими голосами!» Красиво… Видишь эти машины? Это не машины, «это по улице ведут верблюдов, из цирка в зоологический сад!» и «Все деревья на свете движутся куда-то!» Кто это у нас тут? Липы! «Сегодня через город проходят липы!» – Слушай, «мы сегодня Боги! Наши синие тени громадны!». Ночью на Большой Морской пахнет прибоем. Интересно, а чем пахло на этой улице, когда здесь жил Набоков? Вот, я чем пахну?

– Наверное, цветами?!

– М… а ты? Странно… а ты вот ничем не пахнешь!

– Ну вот мы и пришли! «В ЭТОМ ДОМЕ РОДИЛСЯ ПИСАТЕЛЬ ВЛАДИМИР НАБОКОВ 1899-1977». Там внутри так красиво и спокойно! Фотографии, книги и бабочки. Тебе нравятся бабочки?

– Не знаю!?

– Ладно, там, за домами, есть река и спуски к воде! Бежим!

Зачем ты опять идешь туда? Там тебе нехорошо! Отстань!

– Здесь чудесно! Люблю смотреть как бежит вода! «И я хочу всю жизнь бежать и кричать, что есть сил! Всё летит. Всё кричит, захлёбываясь криком. Смех. Бег. Распущенные волосы. Вот – вся жизнь.» Вон смотри, там двое курят обнявшись, свесившись из окна! «Ну какая может быть смерть», когда они курят, свесившись из окна? Вот почему никогда не помнишь день, когда ты был необычайно счастлив, а день, когда умирал от горя, был будто бы вчера?.. Уже почти год, как он умер, да?

– Да.

– Всё, не хочу! Пошли, пошли дальше. Стой. Ведь Смерти нет?! Пообещай мне!

– Нет!

– И у нас с тобой ведь будет новый, живой сын?!

– Будет!

– И ты никогда не оставишь меня?!

– Никогда!

– Ну тогда пошли, утро уже совсем скоро!

Он идет за мной? Идет-идет, конечно идет. Нет, не оглядывайся, не нужно. Смотри, какое небо красивое! Да, красивое!

Покупатель роялей