Читаем Неугасимые зарницы онлайн бесплатно

Тимофей Акимович Зведенюк, уже в летах, но еще крепкий, энергичный мужчина, инженер-металлург, возвращался домой с областного совещания в плохом настроении. Сидел в самолете и насупившись смотрел в иллюминатор.

За время его отсутствия дома произошли большие перемены. В аэропорту его не встретит сегодня неугомонный сын Илья, без которого дом всегда казался пустым и тихим, как печь без огня.

Выйдя из самолета, Тимофей Акимович, сутулясь от прохладного ветра и дождя, вбежал в здание аэровокзала и сразу же направился к телефону-автомату.

— А, это ты, а я думала... — услышал он в трубке тихий голос жены.

— Я, я! Ну, как там?

— Да нормально... Илью проводила только до троллейбуса. На вокзал он не разрешил ехать: побоялся, что я там буду плакать... Очень жалел, что ты не застанешь его. Все звонил с вокзала. Я думала, что и сейчас это он звонит...

Тимофей Акимович, не дослушав, повесил трубку, выбежал на площадь. Таксист быстро довез его до вокзала.

Поезд, которым отъезжали комсомольцы Донбасса на строительство БАМа, еще стоял у перрона. Но над ступеньками вагонов уже были опущены металлические площадки, значит, он вот-вот тронется в далекий путь.

Тимофей Акимович понимал, что ему не удастся найти сына. Где уж в этой толчее! Если бы не дождь и перрон не был бы запружен провожающими, возможно, Илья увидел бы его сам. И все же он пробивался к вагонам, присматривался к каждому окну.

— Нет ли с вами случайно Зведенюка?

— А мы здесь все «зведенюки»! — весело отвечали ему.

— Это так, — усмехался Тимофей Акимович. — Но я ищу Зведенюка Илью...

Нет, не отыскать ему сына среди этой суматохи сотен молодых, веселых ребят. Разве сможет Илья услышать его голос, когда вокруг стоит такой галдеж. К тому же по ту сторону эшелона, предостерегающе сигналя, снует маневровый паровоз, громко и неразборчиво что-то выкрикивают станционные репродукторы, грохочут, скатываясь с сортировочной горки, вагоны, вразнобой играют несколько баянов.

И вдруг Тимофей Акимович подумал: что-то подобное с ним уже было. Вот так когда-то он уже пробивался между людьми, выкрикивал свою фамилию и с надеждой ждал, что кто-то откликнется. Только тогда он искал не сына, а отца...

Зведенюк добрался почти до конца состава и уже окончательно потерял надежду увидеть Илью, как вдруг услышал:

— Папа!

Сын, высунувшись почти по пояс из окна последнего вагона, улыбался ему.

Они успели пожать друг другу руки, сказать несколько малозначительных для постороннего человека слов, обменяться взаимно подбадривающими взглядами — и поезд тронулся.

Эта короткая встреча и по-солдатски скупое прощание с сыном напомнили Зведенюку незабываемую сентябрьскую ночь третьего года войны...

24 сентября в полдень их передовое соединение, не сделав ни одного выстрела, проскочило какое-то полусожженное безлюдное село, преодолело коварные трясины с затхлыми озерцами и непролазными зарослями кустарников — и вот он, широкий многоводный Днепр. Только теперь им стало понятно, почему враг не оказывал сегодня сопротивления: здесь, в пойме, не было не то что переправы, а даже подходов к реке — вокруг трясина. Отступающие пехотные и танковые дивизии врага звеньями разорванной цепи еще с ночи расползлись — одни до Кременчуга, другие в направлении Днепропетровска, торопясь по еще не разрушенным мостам перебраться на правый берег.

В первый момент встречи с великой рекой всех охватило волнение. Наконец-то они дошли до многострадального Днепра! Пусть на правом берегу еще враг. Но этот, левый, берег уже свободен. И не сегодня завтра они освободят и правый берег и пойдут с боями дальше, чтобы освободить от захватчика всю страну.

Холодно и грозно текла река. Вот посередине русла в скорбной торжественности проплыл небольшой плот с перекошенной виселицей, на которой слегка покачивался труп мужчины. Потом протащило раздутую тушу белого коня с двумя воронами на расклеванной спине. Еще немного погодя проплыла полузатопленная лодка с вязанкой лугового сена и женским трупом на корме. А вокруг звенела необычная для войны кладбищенская тишина.

И вдруг тишину взорвал рев самолетов — низко над ивняком и камышами промчались наши легкие бомбардировщики.

Вскоре со стороны Кременчуга донеслись далекие громовые раскаты бомбовых взрывов.

Длинношеий, совсем юный, в большой для него пилотке ротный телефонист улыбаясь сообщил:

— Кременчугской переправе капут! Пусть теперь фашисты поищут брода!

— Да-да, пусть теперь поищут, — отозвался седоголовый капитан. — Только и нам придется закатывать штаны повыше...

Все посмотрели на далекий и будто безлюдный противоположный берег. Могучая река бурлила пенистыми водоворотами. Придется с ходу брать правый берег, пока враг не опомнился, пока там еще не везде вырыты траншеи, не везде поставлено проволочное заграждение, не утыкан каждый бугорок огневыми гнездами. Это понимал каждый — от седоголового капитана-сапера до совсем юного телефониста.

Тимофей Зведенюк хорошо запомнил, как готовили подручные средства переправы, — так называемые табельные средства с наплавными мостами и всем необходимым еще не подоспели. Целыми командами и в одиночку выискивали рыбацкие челны, пустые бочки, пригодные для плотов бревна, ворота, стаскивали в одно место, маскировали в зарослях ивняка и камыша. В этой немудреной работе приняли участие и жители разрушенных сел. Деды-рыбаки отдали бойцам свои затопленные в озерцах лодки, мальчишки без сожаления рассекретили свою трофейную «базу» — вполне пригожую плоскодонную баржу, спрятанную в пойменных зарослях.

Под вечер из-под только что освобожденной Полтавы на машинах подбросили четыре больших лодки, на Днепре было выловлено еще несколько немецких понтонов.

...С наступлением ночи вся «флотилия» двинулась к правому берегу.

Дивизионная артиллерия в полной готовности ждала сигнала, чтобы поддержать отважных десантников своим огнем.

Кроваво поблескивал Днепр в отсветах далекого зарева. Никто не оглядывался на оставленный берег. Все смотрели вперед и думали лишь об одном: скорее бы, пока враг не заметил и не открыл огонь, причалить и почувствовать под ногами землю...

Наконец стали видны обрывистые кручи. Теперь нужно изо всех сил налегать на весла, чтобы не снесло течением. Где-то здесь, немного ниже, должна открыться пойма небольшой речки-притоки.

Внезапно над кручей, которая уже отчетливо просматривалась впереди, взлетела осветительная ракета — и сразу же ударили станковые пулеметы. Началось...

Тимофей Зведенюк греб изо всех сил. Он сидел спиной к правому берегу и чувствовал себя совсем беспомощным и беззащитным.

Вдруг лодку тряхнуло, она вздыбилась, стала на корму и перевернулась. Тимофея чем-то ударило по голове, он погрузился так глубоко, что еле выбрался на поверхность. Когда немного пришел в себя, понял, что течение относит его от берега. Валы волн, поднятые взрывами, один за другим перекатывались через голову, не давали отдышаться, намокшая одежда сковывала движения.

В лицо ударила новая волна, потянула его вниз, в бурлящую пучину. Тимофей с трудом выбрался на поверхность и понял, что до берега он не доплывет. Все. У него уже нет сил. Это конец...

Вдруг кто-то схватил его за гимнастерку:

— Давай сюда, солдат... Держись, браток!..

Его вытащили на плот.

Неподалеку разорвался снаряд, и плот затрясло так, будто он стоял на крупах одичавших лошадей.

Опасаясь, что снова окажется в воде, Тимофей отполз от края.

— Так ты ж совсем исправный: и руки и ноги на месте, — сказал солдат, только что спасший его.

Голос показался очень знакомым. Но то, о чем подумал он, было таким невероятным — похожим на болезненный бред.

Вдруг гребец, который орудовал длинным, вставленным в высокую уключину веслом, вскрикнул и упал на плот.

— Зведенюк, к веслу! — прозвучала чья-то команда.

Тимофей и его спаситель одновременно кинулись к веслу, заняли место убитого. Теперь при неугасающих вспышках Тимофей отчетливо увидел лицо отца. Вот таким, как сейчас, он не раз видел его в доменном цехе. Это было в далеком, как детство, приморском Жданове. Только тогда отец держал в руках не весло, а длинный, как пика, лом, которым пробивал летку, и из нее, словно из автоматного ствола, брызгали искры...

С левого берега ударила наша дивизионная артиллерия, на правом берегу тяжело заухали разрывы.

В темно-синем, аж черном небе гудели вражеские самолеты, сбрасывали на десантников бомбы. А с крутого берега строчили и строчили немецкие пулеметы, прошивая ночь огненными швами.

Тимофею вдруг стало страшно за отца, ведь только что был убит на этом месте гребец. И он стал перед ним, защищая его собой.

— Тимка?! — в радостном удивлении крикнул отец и, не выпуская из рук весла, не переставая грести, прижался своей небритой щекой к такой же колючей щеке сына. Так и гребли они в паре, согревая друг друга горячим дыханием...

Они не виделись около двух лет и ничего не знали, не слышали друг о друге. Теперь вот встретились. И при каких обстоятельствах! Такое случается только в сказках.

— Как там мама, отец?

— Где-то за Волгой...

— А вы давно воюете?

— Уже второй год.

Тимофей не сказал, хотя и подумал, что отец мог бы и не воевать: не тот возраст.

Над Днепром повисла ракета, осветила все вокруг.

От этого внезапного яркого света каждому хотелось спрятаться. Только Зведенюки будто даже обрадовались кратковременной вспышке — можно разглядеть друг друга. Рассвет наступит еще не скоро, да и доживут ли они до него. Вокруг беснуется смерть.

Плот с хода ткнулся в песчаную отмель. Бойцы спрыгнули в воду.

Ракета погасла.

На какой-то миг они потеряли во тьме друг друга, а когда глаза привыкли к темноте — было уже не до разговоров.

Враг беспрерывно бросал в контратаки пехоту и танки. Бил огнем из всех видов оружия.

Выстояли!

Не отступили!

Все, кто переправились, остались на правом берегу. Все — и живые, и мертвые.

Под утро подошли наши свежие силы. Враг не выдержал — попятился. «Ночная смена», как назвали себя десантники, получила короткий отдых.

Поодиночке и группами бойцы сидели на поваленных деревьях, на снарядных ящиках или просто на еще теплой от разрывов земле и молча с жадностью курили. Оглушенные трескотней автоматов, пушечным гулом, надсадным воем бомб, они постепенно приходили в себя.

Тимофею было не до отдыха, хотя усталость валила с ног, а на голове, под тугим широким бинтом, щемящей болью обжигала рваная рана. Съежившись от утренней прохлады, в прогоревшей на спине гимнастерке, он брел от одной группы солдат к другой и без конца повторял:

— Зведенюка!.. Акима Степановича Зведенюка здесь нет?

Отец не откликался.

В безутешной печали подошел к Днепру.

Там, на берегу, он и увидел отца.

— Папа! — крикнул радостно Тимофей.

— Тимка!

Только теперь они наконец-то обнялись.

— А я уже боялся, что не найду тебя и среди мертвых, — сказал отец.

С восходом солнца их дороги снова разошлись: отец остался на переправе, а он пошел дальше.

— Доведется ли встретиться еще?.. — вздохнул горестно отец.

— Встретимся! Обязательно встретимся! Только будем искать друг друга среди живых. Всегда среди живых!..

...Поезд набирал скорость.

— До встречи, папа! — крикнул Илья.

— До встречи, сын!

И хотя не было никакой причины для тревоги, Тимофей Акимович Зведенюк вдруг почувствовал себя так, как тогда, во время расставанья с отцом на берегу Днепра. Только теперь уже он оставался на перроне-переправе, а его сын шел дальше.

Дважды в неделю Виталий Михайлович Глухов заставлял себя идти на рынок. Это была настоящая пытка. Если бы не больная жена с грудным ребенком, ничто не принудило бы его к этому. Дважды в неделю он брал свою «мазню» (так Виталий Михайлович называл картины «на продажу») и гнал себя из дому.

К рынку брел всегда одной и той же улицей: не хотел, чтобы его видели с постыдным товаром и на других улицах. Продав «мазню», садился где-нибудь в укромном месте, раскрывал этюдник с листами ватмана и рисовал все, что видел: руины города, колонну военнопленных, остатки моста, партизан, повешенных на перилах балконов...

К нему подходили полицаи, гнали прочь, отбирали рисунки, угрожали тюрьмой. Он молча вставал, шел в какое-нибудь другое укромное место и снова рисовал то, что не мог да и не собирался продавать.

Немногие знали об этом. Горожанам казалось, что художник разменял свой талант — рисует только русалок.

— Глухов кормится от своих голых девиц, — горько шутили соседи.

Виталия Михайловича это не тревожило. Тревожило другое. Ему порой казалось, что война никогда не кончится. Что она будет идти вечно.

Сегодня Виталий Михайлович снова отправился на рынок. Из окна четвертого этажа его проводили всевидящие глаза бабки Тодоры — бывшего председателя женотдела. Бабка Тодора все видит, все запоминает: «Пусть только вернутся наши...»

Глухов не оглядываясь шагал к рынку. Из переулка выехал на велосипеде немец. Остановился рядом:

— Что несешь?

Виталий Михайлович сбросил с картины покрывало. Немец похотливо ощерился и, приговаривая: «Гут! Зер гут!» — стал разглядывать русалку.

Неужели отберет? Виталий Михайлович не мог скрыть своего презрения к гитлеровцу. Отвернулся, чтобы оккупант не видел его гневного взгляда.

На подоконнике разрушенного дома сидел одинокий воробей и весело чирикал. «Беззаботная птаха. Нет ей никакого дела до людских страданий...» — подумал Виталий Михайлович.

Около них начали собираться любопытные. Кто-то бросил непристойное слово о картине, кто-то засмеялся. Глухов не выдержал. Будто собственную наготу, прикрыл покрывалом белотелую русалку и зашагал к рынку.

Вдруг над головой просвистел камень и упал около воробья. Воробей умолк. Стало тихо. Виталий Михайлович догадался: это развлекается фашист. Он остановился, оглянулся.

— Оглядываться запрещено! — крикнул гитлеровец и замахнулся камнем на Глухова. Но почему-то не бросил.

«Оглядываться запрещено!» Почему люди не любят, когда на них оглядываются?.. Наверное, боятся, чтобы их вдруг не увидели такими, какие они есть на самом деле...»

Виталий Михайлович вспомнил, что за эту привычку — оглядываться — ему доставалось еще в детстве.

— Не оглядывайся, — поучали его.

— Но я же не успел рассмотреть, — оправдывался он.

— От этого не умирают... А оглядываться неприлично.

— Почему?

Никто не мог ответить.

И вот снова: «Оглядываться запрещено!» Иначе — камень в голову или пуля?

Виталий Михайлович поравнялся с домом, в котором раньше была аптека. Стерильная чистота, тишина, запах лекарств... Теперь ничего этого нет. Теперь здесь офицерский клуб-кафе. Из открытых окон выплескиваются звуки музыки.

Глухов ускорил шаги. Скорее бы миновать это заведение.

— Виталий Михайлович?! — выпорхнул вместе с музыкой из раскрытого окна женский голос.

Ну конечно же это Зена. Зена Мудрык. К чертям! Оглядываться запрещено! И он не будет оглядываться. Не будет хотя бы потому, что это Зена Мудрык.

Однако не успел Виталий Михайлович приблизиться к дверям бывшей аптеки, как навстречу ему, цокая каблуками, поблескивая золотой цепочкой на открытой шее, выбежала Зена. Это была та самая Зена, с которой три года назад он писал свою «Мавку».