Читаем Наследие: Книга о ненаписанной книге онлайн бесплатно

В моей речи на похоронах Лотты Инден я рассказал о том, как она предложила мне эту работу.

«На вежливость и хорошие манеры у меня слишком мало времени, поэтому заранее прости мне мою грубость. — То, что было произнесено потом, я опустил. — И если тебе это не по нраву, то лучше уходи сразу».

Позже один из ее братьев признался мне, что ей всегда не хватало времени — единственной вещи в ее жизни, с которой она была бережлива, и что он с детства помнит ее именно такой.

«Мое время — это моя жизнь», — говорила она.

Нечто похожее я находил потом и в ее бумагах. Во всем остальном ее никак нельзя было назвать экономной. Я не встречал более щедрых людей, чем она и ее друзья. Когда однажды я спросил у нее, откуда такая широта души, она ответила, что это логично, что жадные люди не могут быть хорошими писателями и по тому, как человек обращается с деньгами и вещами, можно судить о его щедрости на любовь, идеи, восхищение, дружбу и тому подобное нематериальное.

«Нематериальное — это оборотная сторона слов, — говорила она, — а писать — значит отдавать, не больше и не меньше». Не всегда понимая, что именно она имеет в виду, я переспрашивал. Как правило, она охотно разъясняла все в мельчайших подробностях, но, когда боли усилились, предпочитала отсылать меня за ответами к своим бумагам и просила оставить ее в покое, жалуясь на усталость. В заключение она добавляла: «Смотри на…» — и далее следовало уточнение: на «деньги», «слова», «дружбу» — то, к чему имел отношение наш разговор.

Пять лет назад она предложила мне работу на двадцать четыре часа в сутки, питание и жилье. Перебравшись в ее дом на канале, я первым делом занялся установкой переговорных устройств, сигнализации и прочих хитроумных электрических приспособлений, с помощью которых она при необходимости могла со мной связаться. Она дала мне пейджер и мобильный телефон, чтобы иметь возможность вызвать меня в любое время дня и ночи, где бы и с кем бы я ни находился. Кое-кто из моих друзей забеспокоился: осознаю ли я все последствия, устраиваясь к ней на работу. Не помню, насколько ясно я их осознавал, скорее не воспринимал это как работу. К такому повороту в моей жизни я стремился давно и был счастлив. В некотором смысле самое заветное мое желание (над ним всегда издевались окружающие, в особенности мой отец, считая его смехотворным и несбыточным) все же осуществилось. На вопрос, кем я хочу стать, я давал сначала наивный, а позднее упрямый ответ униженного ребенка: читателем. Никогда прежде я не был так близок к этой мечте, как в годы, последовавшие за моим переездом к Лотте.

Впервые я встретил ее в издательстве, где работал внештатным редактором в отделе научной литературы. Я был тридцатилетним, не удовлетворенным жизнью специалистом по нидерландской литературе. Она сотрудничала с другим издательством, но одновременно писала эссе о двадцатом веке для одного из наших сборников. Большинство авторов этого сборника собрались тем летним утром в зале заседаний, а я разносил им кофе. Открытые окна не спасали от духоты. Потом она рассказывала, что ей бросились в глаза длинные рукава моего свитера и она сразу задала себе вопрос — почему. В тот момент, когда, стоя справа от нее, я взял чашку с подноса и наклонился, чтобы поставить перед ней, правый рукав моего свитера слегка задрался. Резко вскинув голову, она посмотрела на меня.

«Тебе надо уйти от этого мужчины», — сказала она.

Заметив мое смущение, она улыбнулась и положила руку мне на плечо.

Лишь несколько недель спустя я попросил у нее объяснения. Ведь я не похож на человека, по виду которого можно с уверенностью судить о его сексуальной ориентации, — по крайней мере, так мне казалось. Она ответила не сразу, посмотрев на меня с легкой усмешкой.

«Никогда не читал Шерлока Холмса?»

«Нет».

«И я нет. Только по телевизору видела», — сказала она, рассмеявшись, громко и заразительно.

«Женщины кусаются и царапаются. Но лишь мужчины оставляют в плоти отпечатки своих пальцев», — сказала она.

В то время я был уже достаточно опытен, чтобы по той интонации, с которой она закончила фразу, понять, что она не видит смысла продолжать эту тему.

Каким бы старательным учеником я ни был и как бы тщательно она ни готовила меня к моей будущей миссии, я знал, что я не писатель. Конечно же, в юности, как всякого заядлого читателя, меня мучило желание овладеть тем, что приносит счастье и душевное спокойствие. Но вскоре я понял, что душевное спокойствие — это и есть мое и что я никогда не буду творцом, просто не имею необходимых для этого качеств. Проведенные рядом с ней годы помогли мне разобраться в том, чего мне не хватало или чего, напротив, во мне было слишком много.

«Слава Богу, ты втайне не мечтаешь стать писателем и не надеешься, что я тебе помогу, потому что я не в состоянии этого сделать», — сказала она как-то в начале нашего знакомства. Я ответил тогда, что ей нечего бояться: я читатель и не собираюсь менять своего призвания.

«Ну и хорошо», — успокоилась она, добавив, что считала важным рассказать мне побольше о писательстве и что для нее было бы невыносимым чувство причиняемой мне при этом боли.

В издательстве ей назвали мою фамилию, номер домашнего телефона, и на следующий день после собрания она мне позвонила.

Представившись и объяснив, каким образом меня нашла, она без лишних церемоний спросила, доволен ли я своей работой и своей жизнью.

«Нет», — ответил я.

На вопрос (заданный, как мне показалось, с некоторой долей застенчивости), знаком ли я с ее творчеством, нет, люблю ли я ее творчество, она получила утвердительный ответ и в тот же вечер пригласила меня к себе к восьми часам. Она сказала, что готова предложить мне новую жизнь и дать, возможно, несколько странное поручение. Продиктовав адрес, она повесила трубку.

Ровно в восемь я позвонил к ней в дверь. Широко улыбаясь, она стояла в дверном проеме. Эта улыбка, по ее словам, была вызвана моей пунктуальностью. Появись я на пять минут позже, она бы сочла это плохим предзнаменованием. Она рассказала мне о своей болезни и о том, что от меня требовалось. Мы проговорили несколько часов, и, лишь поздно ночью вернувшись домой, я понял, почему это было для нее так важно.

На наше знакомство друг с другом она выделила месяц, в течение которого мы проделали все то, что нам предстояло в ближайшие годы. В первую неделю мы съездили в Бретань, где на холме стоит ее дом с видом на океан. На обратном пути она несколько часов подряд вела машину в полном молчании, явно наслаждаясь скоростью и музыкой популярных радиостанций. «Вести машину — одна из самых приятных форм ничегонеделания», — сказала она перед выездом. После второй или третьей остановки она, не предупредив, что теперь моя очередь садиться за руль, перебралась в пассажирское кресло, запрокинула голову и закрыла глаза. Обычно, когда меня подвергают испытаниям, я становлюсь страшно упрямым, брюзгливым, несчастным и, наконец, просто неловким. Не знаю почему, но ее присутствие действовало на меня успокаивающе. Я представил себе наше будущее, в котором она все сильнее будет зависеть от меня и в котором уже не будет способна на то, что сейчас проделывала с таким энтузиазмом.

Спустя месяц она сказала, что я ей нравлюсь и ей приятна моя компания, что она считает меня умным, милым, привлекательным и тому подобное и восхищается тем, с какой легкостью я нахожу общий язык с людьми, которым она меня представляет. Она заметила также, что слишком горда, чтобы спрашивать, приятна ли ее компания мне, и что я совершенно не обязан ее любить, ведь в конце концов она платит мне за то, чтобы я ее терпел. Она спросила меня, возьмусь ли я за эту работу, и сморщила лоб в напряженном ожидании ответа на свой вопрос.

Я сказал ей, что ничего на свете не желаю сильнее, чем жить здесь, в ее доме, и делать все, чего она от меня ждет, но меня волнует лишь одно. За прошедший месяц я продемонстрировал все свои умения: готовил, водил машину, поднимал и носил ее на руках по лестнице (для тренировки), изучил ее контракты и счета, разговаривал с врачом о ее болезни. Я не боялся ничего, за исключением собственно того, чего она от меня хотела и о чем с момента моего первого посещения больше ни разу не заговаривала.

«Если ты можешь иметь дело со мной, то сможешь и это, — сказала она уверенно. — Обращаться со мной сложнее, чем с моими словами».

Теперь, когда я собрался начать новую жизнь у нее на службе, я решился спросить у нее о том, что всегда хотел знать: что же произошло тем летним днем, почему ее выбор пал на меня? Она улыбнулась и слегка покраснела.

«Потому что я из тех женщин, которые оставляют в плоти отпечатки своих пальцев».

Она занимала два нижних этажа. На третий этаж, который должен был стать моим, вел отдельный вход. Просторный чердак служил складом для бумаг, которые она поначалу насмешливо называла своим наследием, однако это слово так прочно вошло в наш лексикон, что мы употребляли его без тени иронии. Только когда приходили гости, по их реакции мы понимали, что говорим что-то не то, — в самом деле, это, наверное, звучало странно, когда она рассказывала о наследии своей полувековой жизни, валявшемся где-то на чердаке.

Ко времени нашего знакомства о болезни Лотты знали, кроме меня, лишь ее издатель и некоторые из лучших друзей. Свою семью она собиралась поставить в известность только тогда, когда уже не сможет двигаться и скрывать недуг. Выбор между одиночеством тайны и обществом страшного знания давался ей тяжелее всего, потому что этим знанием она не хотела причинять боль другим людям.

«Тайна меняет меня, а знание — окружающих. — И она не знала, что лучше, — не для нее, а для других. — Сейчас это касается только других».

Я напомнил ей эссе, написанное ею для сборника, в котором она утверждала, что знание есть любовь, и сказал, что, сохраняя тайну, она лишает любимых людей права знать и тем самым лишает их любви.

«Представьте, что на вашем месте оказались бы ваши братья, — предположил я. — Хотели бы вы знать об этом с самого первого мгновения?»

Ее глаза наполнились ужасом; утвердительно кивнув, она заплакала. Такое случилось впервые, и я растерялся. Чтобы как-то подбодрить меня, она улыбнулась сквозь слезы, всхлипнула и сказала: «Смотри на “семью”».

Некоторое время спустя она пригласила в гости своих братьев. Приготовила ужин, привела себя в порядок, красиво оделась. И как я ни колебался, она настояла, чтобы я тоже был на этом вечере.

«Ты мне нужен, чтобы их успокоить».

Когда я первый раз пришел к ней, она сказала: «Во мне поселилась болезнь, которая медленно меня убивает. Ее нельзя ни остановить, ни вылечить никакими лекарствами. Сердце — это всего лишь мышца, и я скоро умру. Никто не знает когда, но врач говорит, что мне не стоит рассчитывать на десятилетия».

Такой тон, однако, не подходил для семейного круга. Братья и их жены сидели за столом и наслаждались ужином. Наконец за кофе с кальвадосом она коснулась этой темы. В самой непринужденной манере она рассказала о прогрессирующей мышечной болезни, избегая любого намека на возможный исход и лишь вскользь упомянув, что в ближайшие годы — неизвестно, когда это началось, — скорее всего, с трудом будет ходить; в остальном же проблем не возникнет, ведь она специально наняла меня своей сиделкой и секретарем. Она пошутила, что всегда втайне мечтала быть парализованной и свободной от необходимости ходить по магазинам, опускать письма в почтовый ящик, ездить на велосипеде, гулять и делать прочие телодвижения. Конечно, она будет скучать по танцам, писательству и автомобилю. Она попросила меня продемонстрировать, с какой легкостью я поднимаю ее со стула: это действительно не составляло никакого труда, так как она не весила и пятидесяти килограммов. Но в тот вечер, когда я просунул левую руку под ее колени, а правой обхватил поясницу, она вдруг показалась мне налитой свинцом. Я спрятал лицо в выемке ее шеи, чтобы не видеть, как, подавленные и растерянные, ее братья пытаются подарить своей сестре иллюзию, что действительно верят в шараду, которую она для них разыграла.

Около полуночи она простилась с братьями и еще долго сидела у камина, глядя на тлеющий огонь. Всем своим видом она давала понять, что хочет побыть одна. Перед тем как подняться к себе, я принес ей бокал красного вина, но она не проронила ни слова и не отвела глаз от огня.

В ту ночь я впервые занялся тем, что должно было стать моей ежедневной работой в течение ближайших нескольких лет. Я отправился на чердак, взял с полки одну из черных папок на «С» и стал искать на «семью». Из оглавления на первой странице я выбрал строку «братья» — смотри: Сэлинджер, Дж. Д. «Фрэнни» и «Зуи». Из тонкого американского покетбука выпало пять аккуратно сложенных листов, исписанных вдоль и поперек.

«Братская любовь — это особая любовь, не сравнимая ни с чем. Ни одного своего друга я никогда не назову братом и никогда не испытаю к нему тех же чувств. Лишь не имеющие родных братьев пытаются превратить в них своих друзей и любимых, думая, что так проще; но те, у кого братья есть, знают, что все не так. И никто не постиг эту любовь лучше Сэлинджера, который был единственным ребенком в семье.

Представляю, как его любили родители.

В начале жизни мы, скорее всего, не можем любить иначе, чем так, как любят нас. Иногда потом всю жизнь приходится от этого отучаться, чтобы любовь не причиняла нам столько боли. Первый такой урок я получила в шестнадцать лет от классной руководительницы Тима.

Мне было уже десять, но я не замечала, что мама беременна. Внезапно она уехала и легла в городскую больницу. «У вас появился братик», — сказал мой отец, сияя. Стоя на кухне у мойки, он держал руку под струей воды, проверяя температуру. Намылив мочалку, он позвал моего старшего брата. Мы уже давно умели мыться самостоятельно, но никто не осмеливался ему об этом сказать. К тому же он мыл нам уши, о которых мы всегда забывали. В его руках даже мочалка могла быть приятной. Он попросил нас одеться во все лучшее — для нашей мамы, которой сейчас было нелегко; мы ведь знали, как она любила, когда мы опрятно выглядели. В своей комнате я достала белую рубашку и несколько раз подряд сглотнула слюну, прижавшись носом к ткани и вдыхая запах выстиранной, накрахмаленной и выглаженной матерью вещи.

У Тимми была большая красная голова, а у мамы синие мешки под глазами. Мы вели себя так, словно ничего не замечали, сюсюкались с малышом, по очереди гладили указательными пальцами его крошечные, прозрачные ручки, и весело болтали с матерью.

На обратном пути отец сказал нам, что мама совсем не спит в этой палате, в компании хихикающих молодых девиц, тараторящих ночи напролет. Я понятия не имела, сколько маме лет, но заметила, что она действительно выглядела старше других женщин.

Вернувшись домой с малышом на руках, она плакала.