Читаем Убийство Настасьи Филипповны в «Идиоте» Ф.М. Достоевского (Опыт реконструкции в десяти версиях) и ещё одной онлайн бесплатно

Меня давно тревожила загадка предпоследней главы «Идиота»: почему Рогожин убивает Настасью Филипповну (Часть четвертая. Глава XI, перед «Заключением»)? Только что, перед самим венчанием, она убежала от князя Мышкина; он приводит ее в свой дом, они проводят вместе ночь — и на рассвете он ее убивает. Вероятно, между ними должно было произойти что-то ужасное, если Рогожин, одержимый страстью к Настасье Филипповне и наконец получивший ее в полное владение, вдруг поднял на нее нож. В этой главе отсутствует какая-либо ясная мотивация — событие представлено отрывочно в бессвязном, лихорадочном рассказе самого Рогожина, уже теряющего рассудок. Очевидно, что Достоевский как художник был ограничен цензурными условиями и моралистическими установками своего времени. Вот почему поразительная по психологической глубине сцена из «Бесов» — исповедь Ставрогина об изнасиловании и самоубийстве подростка Матреши — была исключена из первых публикаций романа, хотя она с наибольшей силой проясняет экзистенциально-метафизическую основу мировоззрения Достоевского и принадлежит к числу его глубочайших откровений о человеческой природе.

Вообще «пропущенная сцена» — особый художественный прием в творчестве Достоевского. Писатель часто оставляет за пределами прямого повествования ключевые, поворотные моменты судеб своих героев, давая читателю возможность самому реконструировать эти сцены по рассеянным в тексте намекам и отголоскам. Самая известная из таких сцен — убийство Федора Павловича в «Братьях Карамазовых». Мы не видим самого события, хотя весь роман вращается вокруг него, — нам даны только косвенные свидетельства, намеки, улики, показания. Как правило, «пропущенная сцена» связана с насилием, смертью, предельным проявлением человеческих страстей. Достоевский как бы отступает перед некой последней тайной человеческой души, оставляя ее неприкосновенной. В этом смысле «пропущенные сцены» — это не недостаток и не только цензурная купюра, а важный структурный элемент его поэтики, своего рода «минус-прием», который работает именно своим отсутствием, создавая то напряжение смысла, которое отличает его романы.

Не происходит ли то же самое в предпоследней главе «Идиота»? — нечто настолько жуткое, запредельное, что Достоевский не решился включить эту сцену в роман, но указал на ее «запредельный» смысл самим ее демонстративным отсутствием. Что именно произошло между бегством Настасьи Филипповны от Мышкина перед самым венчанием — и ее убийством в доме Рогожина («все дело было утром, в четвертом часу»)? Какая любовная коллизия, дикая ссора, насилие, психическое или физическое мучительство привели к такому исходу? Остается только реконструировать возможные сценарии, опираясь на текст самого романа, на художественное своебразие всего творчества Достоевского.

Сошлюсь на такой прецедент. Как известно, существует несколько версий, воссоздающих исчезнувшую «десятую» главу «Евгения Онегина», так называемое «Путешествие Онегина»{1}. По цензурным соображениям Пушкин сжег или не завершил ее, оставив потомкам для разгадок только несколько строф. Разумеется, многообразные вольные реконструкции — Даниила Альшица, Андрея Чернова, Геннадия Барабтарло, Дмитрия Быкова — не заменяют отсутствующего или уничтоженного пушкинского оригинала. Но они воссоздают то пространство литературы и истории, где он мог бы размещаться, так сказать, его место в семиосфере, пользуясь термином Юрия Лотмана, или ноосфере, по Пьеру Тейяру де Шардену и Владимиру Вернадскому.

В этой работе я предпринимаю реконструкцию предпоследней главы, пользуясь помощью искусственного интеллекта. Я обращался к нескольким знакомым писателям с предложением «дописать» эту таинственную сцену из «Идиота», воссоздать события, ведущие к убийству, но никто не отозвался. Отозвался, с присущей ему универсальной отзывчивостью, только Claude 3.7 Sonnet, которого я, в русскоязычном контексте, именую Клод Сонетов. Я обрисовал ему десять возможных версий, каждую — весьма эскизно, в одной-двух фразах, и предложил подробнее их разработать в психологически достоверных сценах. Вот моя просьба: «Попробуй воплотить несколько самых убедительных вариантов развития событий, происшедших в ту ночь между Рогожиным и Настасьей Филипповной, — в стиле самого Достоевского, но выходя за цензурно-моральные условности того времени. Об этом сам Рогожин может откровенно рассказать князю Мышкину в состоянии лихорадочного припадка исповедальности, поскольку и он, и Мышкин в этот момент уже находятся на грани безумия».

Следуя моим дальнейшим подсказкам (промптам), Клод на основе своего знания всего творчества Достоевского сочинил те десять версий, которые далее предлагаются вниманию читателей. Все они следуют внутренней логике Достоевского и заполняют пространство умолчания, но делают это не произвольно, а опираясь на те образные и смысловые возможности, которые заложены в самом романе. Каждая версия развивает определенный психологический мотив, определенную линию характера, уже намеченную в тексте. Каждая версия обрамлена сходными пассажами: Рогожин обращается к Мышкину, начиная свой рассказ о ночных событиях, а заканчивает описанием самого убийства: повторение этой рамки акцентирует внимание на контрасте между разными версиями.

Эти версии представляют собой не просто литературный эксперимент, но и методологическое исследование: как работает механизм реконструкции «пропущенных» сцен в классическом произведении? Что происходит в тех пустотах и умолчаниях, которые оставляет автор? И может ли искусственный интеллект, обученный на огромном корпусе текстов, в том числе всех произведений Достоевского, уловить и воспроизвести не только внешние приметы его стиля, но и внутреннюю логику его художественного мышления?

В рамках данного исследования я опираюсь на концепцию виртуального архива, который существенно шире традиционного рукописного наследия писателя. Это особое пространство потенциальных текстов, которые не были физически созданы автором, но имплицитно присутствуют в структуре его произведений. Каждое великое произведение существует не только в своей завершенной форме, но и в пространстве возможностей, намеченных, однако не реализованных автором. В отличие от материального архива (рукописей, писем, документов), виртуальный архив включает в себя и те возможности, которые заложены в самой художественной логике текста. Эти возможности образуют своего рода виртуальный архив текста, его «ноосферную» составляющую.

К этой концепции я вернусь подробнее в заключительной части работы.

Михаил Эпштейн

— Рогожин! Где Настасья Филипповна? — прошептал вдруг князь и встал, дрожа всеми членами. Поднялся и Рогожин.

— Там, — шепнул он, кивнув головой на занавеску.

— Спит? — шепнул князь.

Опять Рогожин посмотрел на него пристально, как давеча.

— Аль уж пойдем!.. Только ты… ну, да пойдем!

Он приподнял портьеру, остановился и оборотился опять к князю.

— Входи! — кивал он за портьеру, приглашая проходить вперед. Князь прошел.

— Тут темно, — сказал он.

— Видать! — пробормотал Рогожин.

— Я чуть вижу… кровать.

— Подойди ближе-то, — тихо предложил Рогожин.

Князь шагнул еще ближе, шаг, другой, и остановился. Он стоял и всматривался минуту или две; оба, во все время, у кровати ничего не выговорили; у князя билось сердце так, что, казалось, слышно было в комнате, при мертвом молчании комнаты. Но он уже пригляделся, так что мог различать всю постель; на ней кто-то спал, совершенно неподвижным сном; не слышно было ни малейшего шелеста, ни малейшего дыхания. Спавший был закрыт с головой белою простыней, но члены как-то неясно обозначались; видно только было, по возвышению, что лежит протянувшись человек. Кругом в беспорядке, на постели, в ногах, у самой кровати на креслах, на полу даже, разбросана была снятая одежда, богатое белое шелковое платье, цветы, ленты. На маленьком столике, у изголовья, блистали снятые и разбросанные бриллианты. В ногах сбиты были в комок какие-то кружева, и на белевших кружевах, выглядывая из-под простыни, обозначался кончик обнаженной ноги; он казался как бы выточенным из мрамора и ужасно был неподвижен. Князь глядел и чувствовал, что, чем больше он глядит, тем еще мертвее и тише становится в комнате. <…>

Князь вслушивался, напрягая все силы, чтобы понять, и все спрашивая взглядом.

— Это ты? — выговорил он наконец, кивнув головой на портьеру.

— Это… я… — прошептал Рогожин и потупился.

Помолчали минут пять. <…>

— Слушай… — спросил князь, точно запутываясь, точно отыскивая, что именно надо спросить, и как бы тотчас же забывая, — слушай, скажи мне: чем ты ее? Ножом? Тем самым?

— Тем самым.

— Стой еще! Я, Парфён, еще хочу тебя спросить… я много буду тебя спрашивать, обо всем… но ты лучше мне сначала скажи, с первого начала, чтоб я знал: хотел ты убить ее перед моей свадьбой, перед венцом, на паперти, ножом? Хотел или нет?

— Не знаю, хотел или нет… — сухо ответил Рогожин, как бы даже несколько подивившись на вопрос и не уразумевая его.

— Ножа с собой никогда в Павловск не привозил?

— Никогда не привозил. Я про нож этот только вот что могу тебе сказать, Лев Николаевич, — прибавил он, помолчав, — я его из запертого ящика ноне утром достал, потому что все дело было утром, в четвертом часу. Он у меня все в книге заложен лежал… И… и вот еще что мне чудно: совсем нож как бы на полтора… али даже на два вершка прошел… под самую левую грудь… а крови всего этак с пол-ложки столовой на рубашку вытекло; больше не было…

— Это, это, это, — приподнялся вдруг князь в ужасном волнении, — это, это я знаю, это я читал… это внутреннее излияние называется… Бывает, что даже и ни капли. Это коль удар прямо в сердце…

«Знаешь, князь, — Рогожин говорил теперь как в бреду, глядя куда-то мимо собеседника, — сколько я об этой ночи мечтал… Годами мечтал! Как она придет, как посмотрит, что скажет… Каждый жест, каждый взгляд — все представлял себе. До того, что уже и сам не знал — где мечта, а где явь».

Он потер лицо руками, словно пытаясь стереть воспоминание.

«И вот пришла она. Села вот тут, в кресло. Чинно так села, руки на коленях сложила. И говорит: “Ну что, Парфён Семёныч, добился своего? Вот она я — твоя наконец”. И знаешь, что я почувствовал? Ничего. Словно не она это вовсе, а кто-то другой. Чужой совсем человек».

Рогожин вдруг рассмеялся — сухо, отрывисто.

«А она все сидит, ждет чего-то. Потом спрашивает: “Что же ты, Парфён? Не рад?” А я молчу — слова вымолвить не могу. Смотрю на нее и не узнаю. Где своеволие? Где огонь этот, от которого я с ума сходил?»

Он вскочил, заметался по комнате.

«И начал я ее раздевать — торопливо так, грубо даже. Думал — вот сейчас, сейчас проснется в ней прежняя Настасья Филипповна! А она лежит — холодная, безучастная. Только шепчет изредка: “Да, Парфён… Да…”. И такая тоска в голосе — хоть волком вой».

Рогожин остановился, повернулся к князю.

«И знаешь, что я понял? Что нет ее больше — той Настасьи Филипповны, по которой я с ума сходил. Может, и не было никогда — я сам ее придумал, самому себе наваждение. А эта… эта просто женщина. Обычная, усталая… Даже не красивая особенно — так, миловидная только».

Он вдруг схватил князя за плечи, впился в него взглядом.

«Знаешь, как она потом лежала? Отвернувшись к стене, все в одну точку смотрела. А я рядом сидел и думал: вот она, мечта моя, вот она — рядом совсем. Только зачем она мне теперь такая? Кому она такая нужна?»

Рогожин отпустил князя, отшатнулся.

«А под утро она вдруг повернулась ко мне и говорит: “Прости, Парфён. Не могу я быть такой, какой ты меня видишь. Устала я притворяться, чужие мечты воплощать — и Тоцкого, и твои, и князевы…” И заплакала — тихо так, беззвучно почти».

Он замолчал, стиснув зубы.

«И тут я нож увидел. Он на столе лежал, тускло так поблескивал. И подумал: а ведь это выход. Для нее выход — чтобы не мучиться больше, не притворяться. И для меня — чтобы не видеть ее такую, обыкновенную. Чтобы остался в памяти прежний образ — страстный, недостижимый…»

Князь молчал, чувствуя, как холодеет все внутри. А Рогожин продолжал, почти шепотом:

«Знаешь, что она сказала, когда нож увидела? “Спасибо”, говорит. И улыбнулась — первый раз за всю ночь. Словно я и правда ее спас… от чего-то спас…»

«Знаешь, князь, — Рогожин говорил теперь едва слышно, словно каждое слово причиняло ему боль, — она ведь согласилась… Сама пришла и говорит: “Ну что, Парфён Семёныч, хочешь меня? Так бери — вся твоя буду”. И улыбается так странно…»

Он замолчал, стиснув зубы.

«А потом… потом началось такое… Велела мне на колени встать. “Ползай, говорит, как собака. Ты же пес мой верный, так? За мной всюду бегаешь, из рук ешь…” И смеется, смеется… А у самой глаза совсем дикие».

Рогожин вдруг вскочил, заметался по комнате.

«Я встал — гордость все-таки была. А она: “Что, Парфён, гордый слишком? А как же любовь твоя страстная? Разве не говорил, что все для меня сделаешь? Значит, врал…” И такое презрение в голосе…»

Он остановился, схватился за голову.

«И знаешь, что я сделал? Встал на колени. Как собака последняя — встал! А она подошла, ногой меня, как пса, погладила и шепчет: “Вот так, вот так… Хороший мальчик. А теперь поцелуй туфельку — и, может быть, я тебе что-нибудь позволю…”»

Рогожин задрожал всем телом.

«И я целовал… Целовал ее туфли, подол платья… А она все смеялась: “Что, нравится тебе так? Нравится быть моей вещью? Ведь ты же вещь, Парфён, — дорогая вещь, но вещь… И ничего больше”».

Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.

«А потом… потом она разрешила мне подняться, притянула к себе. И такая нежность вдруг в голосе: “Бедный ты мой, бедный… Как же я тебя измучила. Ну иди ко мне, иди…” И я пошел — как пьяный, как безумный…»

Рогожин вдруг рассмеялся — хрипло, страшно.

«А после, когда все закончилось, она лежала и вдруг говорит: “А знаешь, Парфён, ведь я сейчас не с тобой была. О другом думала — о князе твоем нена­глядном. Представляла, как он бы меня любил — чисто, благородно… Не так, как ты, — похотливо, по-звериному…”»

Он схватил князя за плечи, впился в него взглядом.

«И тут я нож схватил — он на столе лежал, словно ждал… А она увидела и улыбнулась: “Ну наконец-то! А то я думала — совсем ты свою гордость потерял, совсем червяком стал…”».

Рогожин отпустил князя, медленно опустился в кресло.

«И знаешь, что самое страшное? Когда нож вошел — она даже не вскрикнула. Только прошептала: “Спасибо, Парфён…”».