Читаем Отрада округлых вещей онлайн бесплатно

Помню, что в тот день я проснулся довольно рано. Снов своих я обычно не помню. Я оделся и вышел на балкон. Уже светало, но солнце еще не поднялось над горизонтом. Легкий ветерок колыхал под балконом кошачью мяту. Я затягивался сигаретой, одновременно рассматривая вялого, уставшего за ночь паука, который болтался в утренних сумерках чуть выше балконных перил на кончике своей сети, собираясь улизнуть. Был уже конец марта, и на стене дома бурлила жизнь. Красноклопы снова склеивались друг с другом задиками.

Внизу, в темном еще сквере, стояли машины с включенной сигнализацией: за каждым ветровым стеклом пульсировала маленькая орбитальная станция. Дятел обрабатывал ствол дерева, но синхронизирован он был плохо, стук отставал от движений головы. Подскакивая и подпрыгивая, он обошел несколько веток и принялся измерять дереву пульс. При взгляде на него меня охватила легкая дурнота, во рту стало сухо, и я вернулся в комнату выпить чего-нибудь. Я нес с кухни полный стакан, не проливая ни капли, и у меня снова возникло фантастическое чувство, будто я могу управлять предметами на расстоянии. Даже когда я попытался намеренно пролить немного воды, мой внутренний отвес этому воспротивился и выровнял положение. Днем я улечу отсюда в Канаду. На месяц. Рейсом номер OS 4977.

В утренние часы синоптики предсказывали фён.[4] Я посмотрел прогноз в интернете, потом стал разглядывать резной деревянный барометр в передней. Он изображал пляшущих крестьян, мужчину и женщину, и в зависимости от того, повышалось или понижалось атмосферное давление, то он, то она исчезали в корпусе прибора. Ни разу им не было позволено побыть в своем домике вместе. Как почти каждое утро, при виде этого старинного измерительного прибора я совершенно уверился в том, что уезжающая в домик фигурка, стоит ей только завернуть за угол и скрыться из глаз, немедленно появится в другой квартире, находящейся где-то далеко-далеко, а то и вовсе на другом континенте или на другой планете.

Я прикинул время. Примерно через час мне выезжать, за мной придет такси, потом я буду сидеть в аэропорту в ожидании своего рейса, а потом почти полдня торчать в металлической капсуле на ужасающей высоте. Меня не утешало даже то, что из иллюминатора я увижу настоящие облачные поля и бесконечную Атлантику — там, наверху, я все равно буду отрезан от мира, и даже вытянуть ноги толком не удастся. Я услышал, как встала жена: в спальне расправляла загнувшиеся уголки ковра. Потом она, словно не замечая меня, прошла мимо, и в комнате на миг пахнуло чем-то давно ушедшим, предрождественским детским календарем или книжкой о динозаврах.

— Надеюсь, в самолете есть вай-фай, — предположил я.

— А, доброе утро.

— Я встал уже час назад, — пояснил я. — Sorry, я начал разговор без тебя.

— Скорее всего, нет. То есть интернета… Но подожди, сейчас я проснусь окончательно.

Вскоре по квартире разлился аромат кофе, словно взошло второе солнце. На моей кружке был нанесен рисунок — разноцветные фрактальные узоры.

За завтраком мы обычно включали радио, совсем как в Средневековье. Джаз-банд играл «Summertime» и «Begin the Beguine».[5] Марианна спросила, как называется песня. Я произнес. «Бегинки», — пробормотала она себе под нос. Повернулась к буфету и принялась ощупывать авокадо, проверяя, созрели они или нет. Потом проговорила: — Бегинки, которые ощупывают авокадо.

— Да, — откликнулся я, — вот как жили тогда у нас в Европе.

Марианна зажала нос и, подражая командиру самолета, объявила: «Дамы и господа, наш полет проходит на высоте…» Она несколько раз сбивалась и начинала заново.

— Кстати, а почему они всегда зажимают нос, когда что-то объявляют?

— Наверное, чтобы уши не закладывало от давления, — предположила она.

— А, вот оно что…

— Ощупывают авокадо, — повторила Марианна. — Вот как все меняется со временем. Когда-то люди по утрам ощупывали свои конечности, пораженные гангреной, или чумные столпы.

— Тарзан еще младенцем выпрыгнул из горящего самолета с парашютом. Сцена в самом начале фильма.

Марианна отрезала себе ломоть хлеба.

— Но говорить он так и не научился, — добавила она. — Тут у тебя по крайней мере перед ним преимущество.

— Мне что-то не по себе.

— Слушай, ты же там будешь не один. Кого еще пригласили на эти чтения?

— Норберта Гштрайна.[6]

— Бегинки ощупывают Норберта Гштрайна, — сказала Марианна.

Это меня рассмешило. Впрочем, по самому тону своего смеха я заметил поднимающийся внутри меня страх: очень уж нарочито, неестественно я смеялся. Марианна нашла в своем айфончике фотографию писателя и показала мне.

— Да знаю я, как он выглядит, — запротестовал я, но все-таки взял гаджет в руки. При этом одна из фотографий автоматически увеличилась, и Гштрайн заполнил собой весь дисплей. Я ткнул его пальцем в нос.

— Сплошные австрийцы в горах Канады. И читают друг другу отрывки из своих книг.

— Да, — согласился я. — Чего там только не будет. Смотри, какой у него серьезный вид.

— Будете вместе доить глетчеры, безответные и безучастные.

— Что ж поделать, все по воле «Austrian Culture Forum»,[7] — парировал я.

— Норберт Гштрайн, — напомнила Марианна, — и десять часов в самолете. Как в девятнадцатом веке. Ты все взял?

Мы проверили, что я положил в чемодан. Я был уверен, что взял всё, но, пока мы вместе обыскивали все отделения, меня охватило ощущение уюта, которое позже, «торча в металлической капсуле на ужасающей высоте», я, возможно, смогу вызвать в памяти и превратить в сон. Мне бросилось в глаза, что Марианна грызет ногти.

— А мелатонин взял?

— Само собой. — Я похлопал по нагрудному карману пиджака.

— А если ты так поедешь, точно не замерзнешь?

— Ну, не могу же я прямо сейчас надеть зимнюю куртку.

— Кстати, а в Канаде бывает северное сияние?

— Своим сиянием Канаду будет озарять Норберт Гштрайн.

— Ну, да, конечно, — протянула Марианна.

— Литературные фестивали похожи на украденные носы,[8] — сказал я.

Но Марианна уже успела заметить, как вымученно я шучу, пытаясь удержаться от панического бегства, к которому с каждым мгновением все сильнее и сильнее побуждали меня защитные рефлексы, и погладила меня по затылку.

— Оставь свой нос дома, — предложила она. — Пока тебя не будет, я за ним присмотрю.

Возле дома на фонарном столбе висел монтер, пристегнутый сине-белым поясом. Кроны деревьев на аллее трепал ветер, было неестественно тепло. У ворот на земле валялась шерстяная перчатка, растопырившись наподобие выброшенной на берег морской звезды. Я шел, сжимая свободной рукой завязки капюшона, словно боясь отпустить на волю воздушный шар. Солнце скрылось за тучу, и я стал ждать, не покажется ли со сменой освещения что-то новое, скажем, крошечные рожицы из комиксов, обитающие в трещинах домов. Ворона на тротуаре едва заметно подпрыгнула, словно пожала плечами, и это произвело на меня неизгладимое впечатление. Чего только не увидишь, когда дует фён! Дряхлый старик, точно пожелтевший вместе с теми открытками, что были отпечатаны в год его рождения, держась очень прямо и разговаривая сам с собой, брел, борясь с ветром. Мне подумалось, что в его бурой трости, скатанные в трубочку, таятся целые кометы.

Я завернул за угол и направился к стоянке такси. Из булочной тянуло густым запахом. А вот и моя колокольня. Я все время волей-неволей видел ее — и лежа в постели, и глядя из окна — а значит, ей были ведомы самые мрачные мои раздумья и самые мучительные фантазии. Ничто от нее не укрылось. Однако в тревожные моменты вообще рекомендуется созерцать шпили высоких зданий. Когда мы поднимаем голову и останавливаем взор на обозримом, окруженном одним лишь небом предмете, на нас нисходит умиротворение. При виде колокольни я несколько приободрился. А в такси моя подавленность и угнетенность еще немного отступили: пространство города вращалось вокруг нас. Таксист хвалил ремонт городских улиц, который действительно продвигался быстро. А колокольне, казалось, кто-то всунул циферблат в качестве детской пустышки на ночь.

«Мне уже лучше», — написал я Марианне.

«Ок, — ответила она, — тогда я пойду в магазин. Напиши мне, когда будешь в самолете».

Теперь и солнце снова вышло из-за туч. Люди хватались за свои длинные утренние тени. Велосипедист, не слезая с седла, держался за светофор. Свежие инверсионные следы в небе слепили глаза.

В зал ожидания я поднимался в одиночестве, но потом, на уровне парковки, в лифт вошла женщина. Прежде чем он остановился, я расслышал, как эта женщина снаружи пропищала, подражая лифтовому сигналу: «Би-бип!». Теперь она молча стояла рядом со мной, сжимая ручку чемодана с колесиками. Позой она напоминала человека, которому предстоит подметать осколки на полу, и потому он безутешен. Выходя, я успел заглянуть вниз, в щель между кабиной и шахтой лифта: мой взгляд глубоко окунулся в пустоту. Как же целеустремленно ведут себя люди в аэропортах, подумал я, и какой у них при этом страдальческий облик.

Стоя в очереди на досмотр, я снова написал Марианне. Как обычно, когда я куда-нибудь уезжал, она откликнулась с опозданием. Она уходила в магазин или с головой погружалась в какую-нибудь работу, каждый раз так бывало; вот только прежде меня это раздражало. А теперь я счел это очень даже разумным. Так она отвлекалась. А я меньше взвинчивал себя и не предавался предполетным страхам, если не мог ни с кем тотчас же ими поделиться. Кроме того, у меня появлялось чувство защищенности при мысли, что она наводит порядок в квартире, присматривает для нее новые мелочи… Я опустил в корзинку свое противно раздувшееся от мелочи портмоне, смотреть на него мне было неловко. «Надо было заранее выложить монеты», — сказал я сотруднику службы безопасности. Потом мне жестом велели стать в рентген-сканер, внутри которого человеку, согласно пояснительной пиктограмме, надлежало принять позу библейского пророка.

Говорят, постоянные разъезды не идут во благо совместной жизни. Вечером звонишь из номера отеля, рассказываешь, что у тебя, выслушиваешь, как прошел день, спрашиваешь о погоде и говоришь, какая у тебя, и прочее. Для успокоения я нашел в интернете город Банф, куда меня, собственно, пригласили. Высокие горы, снег, ярко-голубое небо. Странное какое название — Банф, сразу приходит на ум, что это сокращение. «Банф», «Britishcolumbia Aviation Northamerican Federation».[9] Может, выпить перед вылетом еще кофе? На рубашке человека, стоящего в очереди передо мной, словно в разгар лета красовались огромные пятна пота, и мне вспомнились наши красноклопы на стенке дома, каждое утро заново соединяемые судьбой. Целых двадцать часов вокруг меня будет царить белый день. «Как в Средневековье», — подумал я.

Один из мониторов, но только один, сообщил об ошибке «Windows» и потому на фоне всех неведомых компьютерных процессов, призванных обеспечить безопасность пассажиров, стал излучать нечто напоминающее теплую, вызывающую доверие человечность. Я поймал себя на том, что снова и снова поглядываю на него, пока мой багаж досматривают с наигранным и несколько снисходительным интересом. Впрочем, никто из сотрудников службы безопасности не доставил мне удовольствия, не пробормотал: «Надо же, сколько книг». А ведь я положил их в чемодан целых восемь. Мало ли: кто знает, найдется ли в Канаде что-нибудь почитать. Все это были сборники рассказов: Акутагава, Филип К. Дик, Хебель, Битти, Крахт, Бартельми, Станишич, Клеменс Майер — сплошь несгибаемые бунтари во всей красе. Я представил себе угол книжной страницы, загнутый наподобие ушка, так сильно, что в рентгеновском сканере на контроле он выглядел бы маленькой светящейся чертой.

Посадку на рейс Грац — Торонто еще не объявили. Нескольким самолетам, вылетавшим значительно позже, этим школьным любимчикам, разумеется, выход уже дали. Вероятно, у меня еще было время на кофе. В «кэмеловском» загончике теснились курильщики, окутанные облаками молочно-белого дыма. Теперь, когда мой страх перед полетом прошел, мне стало стыдно. В витрине я заметил собственное отражение, напомнившее мне о том, как бодро я играю роль путешественника. Все было, как полагается: поза, одежда, открытое, честное лицо. Писатель странствует по всему свету, поскольку не может прожить на авторские гонорары, а потому превращается в эдакого живого заменителя книги, сидит в аэропортах и так далее, ведь иначе… Надеясь, что избавлюсь от отвращения к самому себе если ненадолго сумею усилить его до какого-то совершенно безумного, фантастического уровня, я спросил по-английски в киоске кофе, хотя еще не покинул пределы Австрии. Говорил я при этом тоном повидавшего мир светского льва. Однако отреагировали на меня спокойно и безучастно.