Читаем Оркестр цвета пурпурной малины онлайн бесплатно

Глава 1

«Начнём с простого»

– С каждым человеком надо разговаривать в формате его бреда

Цитата из сериала «Джеральд и так далее»

Начнём с простого.

«Язык как таковой, не важно саксонский он или немецкий, английский или русский – имеет в любом случае ряд своих недостатков. Для меня самый большой недостаток моего языка – то, что он слишком неточный. В нём невозможно сформулировать максимально точное объяснение даже в малой степени абстрактного понятия. Эта неточность меня бесит, она не даёт мне нормально существовать.

Бесит меня то, что суть языка, заложенная в моей голове, подобно ничуть не сложному механизму, не даёт мне точно описать что-то даже в малой степени неоднородное. Это всё равно что пытаться описать цвет в книге – это невозможно! Это не имеет ни малейшего смысла, чёрт побери!

Ну всё, хватит для начала абстрактных рассуждений. Всё равно описывать аморфность – то же самое что играть в бильярд ногами.

Многогранность и аморфность – самые ужасные пороки чего-либо. Неточность в чём-то – наиболее сильный недостаток любого существа. Яростно взываю к вам за тем, чтобы вы избавились от этого. Нужно быть острым, как квадрат, отстраняясь максимально всеми усилиями от людей, которые подобны овалу. В своё время Господин Джеральд установил этот порядок, и я буду следовать ему, как следовали тому мои предки. Сама суть нашей реальности, в которой я существую, заключается в том, чтобы стремиться к конкретности.

Мне страшно думать, что в будущем мои предки будут писать о чём-то, что выходит за рамки разумного, будут писать откровения, романсы и фломансы, как это сейчас модно за границей. Помнится мне, это называют «Романтизмом».

Ну так и вот. Сказал вначале я, что начну с простого, но в итоге пришёл к излишнему усложнению. О, Боже, опять я усложняю! Вот видите – в этом и заключается порочность. Не будьте такими, как я, упрощайте всё и на моём примере учитесь тому, какими быть нельзя.

Меня зовут Ричард Р. Рональди, я замысловат и ужасно старомоден, я высок и крайне худ, мой рост 198 сантиметров, вес 58 килограмм, цвет настроения – ярко-ярко пурпурный, род деятельности – кукла.

Небо извергало яростно свои ужасные детища, и самовлюблённая земля играла с нами, как со льдом в стакане окоченевшего виски. В тот день весь мир нёсся в на первый взгляд ужасном и замороченном потоке дождя и кажущихся пурпурных молний, и лишь я тогда мог различить в творящемся беспределе спокойствие, подобное раю.

Капли падали закономерно медленно с неба, исчерченного полосами белого и красного оттенков. Мой родной и захламлённый город Лирн – место, где встречаются горизонты, как в чёрный дыре на «пороге событий» летит пространство восвояси. Билеты сюда называют «билетами в один конец», а людей, попавших сюда и застрявших навеки в паутине беспредела, уже заранее называют «мёртвыми» и «покинувшими землю».

Город Лирн, в котором я живу и о котором пишу, по моему скромному мнению является максимально грязным городишкам, который только можно представить. Грязь здесь прилипает к каблукам и усложнённым замысловатым украшениям, к фасадам зданий и даже к растениям и цветам, которым и так живётся хуже, чем людям. Ночи здесь начинаются рано и, как правило, сопровождаются приходом туманного и бьющего по шапке дождя. Этот чёртов город не просто избивает тебя морально, сталкивая лицом к лицу с ужасными людьми – он ещё и бьёт тебя своими мокрыми лапами, избивая вместе с тобой и каждого жителя.

Странно, но ни разу не видел я в продаже здесь зонтиков. Возможно, что это я просто настолько неудачлив, что за всю свою шестидесятилетнюю тёмную жизнь я не встретил их в продаже… но как-то мало верится, не так ли?

Вернёмся в реальность. Я шёл среди двухэтажных зданий, довольно старых, к слову говоря. Хочу установить сразу время, вы не против? Конечно, вряд ли эта рукопись увидит свет, а если у увидит, то будет уже сильно изменённой и переиначенной руками какого-либо малолетнего графомана. Ну что же, делать нечего! На дворе сейчас 18 век, год говорить не буду, так как это не имеет смысла.

Я вышел из своего дома рановато. Мой дом довольно непригляден, он угловат и вытянут ввысь, в нём помещается около 6-ти квартир (с учётом того, что дом всего 10 на 10 метров). У него странная конструкция, такие обычно рисуют на абстрактных картинах. Таких домов в Лирне большая часть. Мне даже кажется иногда, что они со временем изменяют свою форму под стать своим владельцам. Словно живой организм он постепенно перестраивается, становясь то тонкими, то толстыми, то высокими, то страшными. Или, может, это просто играется моё воображение со мною?

По новенькому увесистому телевизору, который перешёл ко мне по наследству от покойной бабушки, попалась мне однажды передача о моде. Какой-то стилист с выражением лица а-ля «я гениален» рассказывал о том, что: «Вертикальные линии и строгие контуры помогают более чётко подчеркнуть высокий рост, будь то мужчины или женщины». Посему в тот злополучный день я был одет в длинное чёрное пальто в белую вертикальную полоску. На мне была косая широкая шляпа с поникшими полами, но я всё же старался улыбаться. В тот день я даже улыбался больше обычного.

Ступая в грязь в дырявых ботинках, прошёлся я по двору, игнорируя убивающий дождь. С полов шляпы стекали капли, вся картинка вокруг представлялась мне какой-то слегка пурпурной что ли. У меня, похоже, есть некоторый дефект глаз. Всё в этом мире в моменты апатии или радости начинает представляться мне пурпурно-малиновым, цветом пурпурной клубники. В то время как прохожие бежали от дождя и жаловались на чёрное небо, мне же оно казалось хоть и тёмным, но отдающим розоватым оттенком. Оно прямо-таки пахло им!

Непередаваемое чувство радости наполняло меня, мне было смешно смотреть на людей, что боялись столь счастливого дождя.

В таком странном настроении и начался мой день.

Глава 2

«Больше пурпура»

Немного слов о моей работе. Она… очень своеобразна. Господин Джеральд – мой начальник – наказал мне особо о ней не распространяться, но я всё же считаю важным поведать об этом пусть и столь узкому кругу лиц.

Отсчёт времени для моего существования начинается с того момента как я вступаю в офис. Открывая оледеневшую ручку двери, душа наполняется жизнью. Хоть мне и не нравится эта работа, хоть мне и не всласть заниматься этим немного бесчеловечным занятием, о котором даже рассказывать больно, я осознаю, что хоть кому-то она приносит пользу. Пользу не в обычном понимании (опять неточность языка), а пользу душевную. Работая, я управляю судьбами, играю людьми, беру власть над ними в свои руки, используя рычаги, сильно отличные от угроз или, Боже упаси, насилия. О да, о насилии чуть позже.

Но об этом чуть позже.

Моё появление в офисе сопровождается возгласом: «Господин Рональди идёт!», и множеством торопливых шажков по всем этажам. Мне кажется иногда, что я чума, что входит внезапно, заражает всех своим мнимым ужасом и уходит, оставляя за собой несчастье, да и только. Но что ж поделать, такой уж я человек! Как там сейчас модно говорить? «Принимай себя таким, какой ты есть».

Офис как обычно был грязным. Моя секретарша – Жизель, женщина, умом недалёкая, сразу спохватилась и подбежала ко мне. Выглядит она довольно интересно: на ней ярко-розовая юбка, цветные каблуки, которые она, возможно и много вероятно, покрасила обычной акварелью, подобно работам далёкого будущего (о да, я знаю, к чему в итоге всё придёт, не удивляйтесь). Блузку обычно она носит цвета, идентичного её волосам – такого себя баклажанного или, скорее, грубо-зелёного. Выражение лица вечно грустное, худая вся до невыносимости, смотреть больно. Помнится мне, в тот день она сказала мне вот такую фразу, из которой родился диалог:

– Добрый день.

– Ещё только утро, Жизель, не торопи события, – перебил я её. Голос у меня хрипит постоянно из-за того, что говорю я крайне мало. Можно считать, что своим ответом я оказал ей почесть.

– Доброе утро, мистер Рональди, – исправилась она. – Ужасная погодка, не правда ли?

– Ох, ты сильно заблуждаешься…

– Я сегодня шла в офис и промокла до нитки! Я слышала, что в соседней Германии продают такое изобретение, которое позволяет скрыться от небесной воды… как же оно называется там?

– Зонтик. Натянутая кожа на палке.

– О да, выглядит как сплюснутый леденец! – с крайне глупым лицом сказала она. – Не могу понять, почему бы не начать продавать их у нас, я бы заняла очередь с самой ночи.

– По-моему, – отвечал я, вешая пальто, которое явно глуповатая Жизель зачем-то отдала мне обратно в руки, – эти «леденцы на палочке» не продают у нас, потому что есть вероятность, что они попадут в руки такой как ты, Жизель.

– А!

– Б, болтунья, – сказал я яростно. Разговоры с женщинами – как отдельный вид самоистязания. Ты словно бы играешь в упрощённые шахматы голым и с связанными руками, одно неловкое движение, и ненароком наступишь на мину зарождающегося неравноправия или, Боже упаси, обычной тупости. В данном случае, сработал второй вариант. – Я в кабинет. Распорядись отделу, чтобы в скором времени принесли мне письма, сегодня я допоздна.

– Но вы же всегда работаете допоздна! – снова глупо заметила она.

– Тебе стоило бы радоваться тому, что в разговоре с тобой я сказал на одно слово больше, чем обычно.

– А!

– Б, болтунья. Сделай мне чай кофе и работай. Живо. Господин Джеральд будет недоволен. И пришли мне Итана, как только он появится, а то его нет на рабочем месте.

С этими словами я ушёл. Утро прошло как обычно. Можете сказать мне, что я был груб, но это совершенно не так. Я обращаюсь с Жизель точно так же, как обращался бы с любым другим человеком, даже с животными или кошками. Есть лишь два существа, к которым я отношусь уважительно, а все остальные – лишь плоды несуразности и усложнённости, которые, как я уже сказал, нужно избегать. Я живу так с тех самых пор, как мерла моя бабушка и не чувствую никаких усложнений. Мир прост и нету смысла усложнять отношения с людьми лишними любезностями. Мы все в малой степени, но куклы. Мы все играемся друг с другом, и лишь новорождённые дети живут по-иному.

В воздухе, осквернённом людским дыханием, витает пыль, подобная живому существу. Она вздрагивает в пространстве, сжимая абстрактное тело, аморфно принимая различные формы. В ушах позвенькивает мелодия далёкая и отдалённая, давно забыл я её суть и предназначение того, зачем и с какой целью она поселилась в моей голове. Оркестр, собранный из несуществующих инструментов, из людей, лица которых окрашены пурпуром, играет вечно и бесконечно. Не могу описать в тексте (опять неточность языка) закономерности воображаемого играющего творения. Она яростна, она вызывает в сердце агонию, она играет, а не звучит. Стройна она, и образ этой мелодии похож на образ высокой красавицы с глазами, смотрящими в душу и руками длиннее ног. Все её черты лица и внешности угловаты и остры, от нарастания до завывания, от игривости до апатии – эта мелодия в одно мгновение проходит все моменты человеческой жизни. Этот оркестр в моей голове означает, как по мне, саму жизнь жизни, основу мироздания, заключённая в простой набор звуков.

За все те 30 лет, которые я прожил практически в полном одиночестве, я стал замечать кое-какие закономерности в своём собственном мышлении. Открывая ручку двери в кабинет, не перестаю я об этом думать. Вот моя комната, вот стол по центру, за ним пыльное стекло, а за ним скрытое под тёмным небом солнце, а дальше леса, поля, где-то там витает дух свободы и мир. На столе стоит печатная машинка, от которой так и веет загадочностью. А, точно, вы же так до сих пор и не знаете, кем я работаю!

Рядом с печатной машинкой возвышаются четыре стопки писем от разных людей, от многих веет душою, от некоторых – лишь запах бумаги да дорогих чернил. Есть в моей работе, всё же, что-то привлекательное. Буквально секунду назад я писал о том, что она приносит пользу – возможно, так оно и есть.

Но что же. Как такого названия у моей профессии нет. Меня называют то крысой, то мошенником, то дураком, то извращенцем, то просто писарем и бедным человеком. Некоторые называют куклой, но это слово, скорее, более применимо к женскому лицу, чем ко мне. Моя деятельность заключается в том, чтобы отвечать на письма, получателями которых являются умершие, смертельно раненые или же вовсе просто очень богатые люди. Да, это подло, возможно. Мне просто жалко людей, которые не в состоянии пустить письмо на тот свет, которого, к слову, нет. Они пишут письма покойным, а их получателем становлюсь я, отвечаю так, чтоб было поправдоподобней, и отправляю обратно.

Ну всё, теперь вы знаете, кто я. Давайте, скажите мне, что я сумасшедший. Ну же, чего вы ждёте? Ставлю весь женский род на то, что кто-нибудь сейчас из вас промолвил тихо: «Сумасшедший. Зачем это делать? Извращенец. Садист». Ну что же, думайте как хотите.

Поэтому я и не хочу, чтобы кто-либо знал об этом, ведь, знание о тебе в мозгах других – страшнее чем родиться без лица.

Всё равно я умру сразу же после того, как напишу последнее слово здесь.

Меланхолично я уселся в кресле. Посмотрел в крохотное зеркальце над дверью. «О, Боже», – пронеслось в голове. Страшное подобие человека без глаз и губ, с скулами и беспричинно-страшным выражением лица. Только такому как я и работать здесь, не так ли? Хех…

Всего в моей работе есть не так уж много принципов. По сути, мне надо лишь сидеть да строчить ответы, но и здесь есть своя система. Каждое письмо имеет при себе пометку. Есть красные, жёлтые и зелёные. Красные – мёртвые, жёлтые – находящиеся на грани жизни и смерти, а зелёные – проплаченные. С них-то я и получаю доход. В наше время (не знаю, как мои предки будут делать в будущем) многие люди, превозносясь в мыслях своих над остальными, начинают забывать о том, что у них есть семья. В какой-то момент им надоедает просто отвечать на письма, и они обращаются в наше издательство, а если точнее, то ко мне. Конкретно меня они не знают в лицо, но работаю всё равно лишь я. О да, как много слова «Я».

Не буду размышлять на моральные темы, устал. Лучше подумайте над этим сами.

Время 8:25, через пять минут начало рабочего дня. Жизель как раз вовремя зашла ко мне с двумя кружками (чаем и кофе), молоко она уже добавила в чай. Я отпил немного чая и налил в ту же кружку кофе. Перемешал. Получилось идеально.

8:30.