Читаем Критика идеологических основ православного монашества онлайн бесплатно

Забота о памятниках культуры и истории нашей Родины, о замечательных творениях зодчества — одна из характерных черт советского общества. Не удивительно, что проблемы сохранения и восстановления памятников культуры народов нашей страны привлекают большое внимание общественности. В самом деле, величие содеянного народом воспитывает нравственные и патриотические чувства, позволяет шире смотреть на мир, побуждает к творчеству.

Вместе с тем в последнее время в нашей печати стали появляться статьи, в которых, наряду с выражением заботы о сохранении памятников истории и наследовании традиций культуры, проявляется повышенный интерес к монастырям и монашеству¹. Например, в статье «Время собирать камни», в которой рассказывается об Оптиной пустыни, автор Вл. Солоухин продолжает давний и актуальный разговор о необходимости сохранять и восстанавливать памятники архитектуры. Видимо, Оптина пустынь, о которой он ведет речь, должна быть сохранена и в той мере, в какой это найдут нужным специалисты, восстановлена. Но в этой же статье делается попытка представить русское православное монашество, особенно «старцев» Оптиной пустыни, духовными наставниками народа, а монастырь — чуть ли не центром культурной жизни.

Один из героев этого очерка, обращаясь к писателю и его спутникам, говорит (дело происходит на кладбище Оптиной пустыни): «А откуда дети могут набраться ума-разума, если не от вас. Не от нас. А мы... от них, лежащих под этими плитами». О ком же здесь идет речь и у кого советуют нам набираться ума-разума? В книге «Историческое описание Козельской Оптиной пустыни и Предтечева скита» мы находим следующие сведения: с 1774 г. «определено погребать внутри монастыря только знатнейших лиц и благодетелей обители». «В обители сей с древних времен, кроме иноков, много похоронено дворянских фамилий и купечества». Например, иеродиакон Палладий, который «на лесной засеке много перенес искушений от бесов», помещик Желябужский, почетные граждане Брюзгины, один из которых «мануфактур-советник», «благочестивая болярыня Мария из фамилии господ Кавелиных» — двоюродная сестра героя севастопольской обороны адмирала Нахимова. Но разве заслуги перед отечеством адмирала Нахимова могут служить основанием для того, чтобы преклоняться перед памятью «болярыни Марии»? А где другие основания для упоминания о ней в очерке Вл. Солоухина? Не в том ли, что ее сын был иеромонах и она «ежегодно говела здесь «во все четыре поста», молилась, чтобы матерь божия сподобила ее быть погребенной в стенах монастыря»², следовала всю свою жизнь советам старца?

Первыми в списке погребенных в Оптиной пустыни, у которых нас призывают учиться, указаны оптинские старцы: Лев, Макарий, Амвросий, Иосиф, Анатолий, Варсонофий и Анатолий³.

Старчеству и старцам в статьях Вл. Солоухина и Н. А. Павлович выражена самая теплая симпатия: это люди высокой духовной жизни, в келье которых «пробуждалась спавшая совесть и осмысливалась жизнь»⁴. Они занимались переводческой, издательской и даже научно-литературной работой, набирались «той мудрости, которая будет покорять Достоевского и Льва Толстого»⁵. Но оправданна ли такая высокая оценка монашества?

Внимательное ознакомление с историей старчества, изучение сочинений старцев Оптиной пустыни и воспоминаний современников о них не позволяют согласиться с положительной оценкой роли монашества в истории русской общественной и духовной жизни.

Изучение первоисточников приводит к выводу, что пиетет перед старчеством в работах некоторых современных литераторов навеян пафосом православной теологии, в которой ярко выражено благоговейное отношение к этим ревнителям монашества. «Журнал Московской патриархии» (1980, № 8, с. 75), например, недавно поместил пространную статью, в которой превозносится принцип старческого руководства духовной жизнью, восхваляются такие «добродетели», как «совершенное послушание» и «отсечение собственной воли». Критический анализ идеологических основ православного монашества, выявление подлинной роли оптинского старчества в развитии русской культуры становятся актуальными также и потому, что в последнее время этой теме посвящается все больше и больше зарубежных публикаций и радиопередач, направленных на нашу страну. В течение многих лет исследованиями старчества как идеологической основы православного монашества занимается И. Смолич, опубликовавший ряд книг, в которых пытается обосновать ведущую роль старчества в истории русской культуры. Благодаря его стараниям и усилиям других буржуазных идеологов сочинения оптинских старцев переводятся на немецкий и английский языки. Вокруг оптинского старчества разрастается обширная литература, в которой дается апологетическая трактовка социальной и культурной роли монашества.

Вот почему необходимо вернуться к, казалось бы, давно истлевшему наследию оптинского старчества, взять на себя утомительный труд перечитывания сочинений старцев Оптиной пустыни и посвященных им работ церковных историков. Как говорил Герцен, начало премудрости — в уважении к истине. А поиски истины заставляют обратиться к фактам. Попробуем, опираясь на фактический материал, разобраться в идеологических основах православного монашества, в институте старчества и его роли в социальной и духовной жизни русского народа.

Оптинские старцы оставили после себя многотомную переписку, которая органически вошла в традицию монашеской аскетической литературы. Во всех этих сочинениях мы найдем пространные выписки из творений отцов церкви, житейские советы, жалобы на телесные недомогания, описания встреч с бесами и богородицей, рассказы о своем времяпровождении и многое другое. Вместе с тем по письмам оптинских старцев, если пристально изучить их содержание, можно понять, к какой жизни призывали старцы народ, какова социальная роль монашества, его мировоззренческие и нравственные принципы,

Монашество. Монашество — особая группа лиц, посвятивших себя аскетическим «подвигам» и ушедших от мира во имя достижения религиозного спасения⁶. Оно сложилось как продукт эволюции христианства в результате действия ряда общественно-экономических, исторических и социально-психологических факторов. Кризис рабовладельческого общества не только порождал потребность масс в фантастическом, религиозном преодолении своих земных тягот, но и формировал у некоторых людей особый склад мироощущения, который включал отказ от общепринятых ценностей, отвращение к «мирскому», уход во внутренние переживания, а нередко и аскетический энтузиазм. Такое мироощущение могло привести человека к асоциальному поведению, к разрыву связей со своей общественной средой. Уже в III в. появилось немало анахоретов (от греч. «анахоретес» — отшельник), удалявшихся в пустынные места, и людей, ведущих дома аскетическую жизнь в одиночестве или небольшими группами.

Такие настроения в немалой степени поддерживались идеями и представлениями, на основе которых формировалось раннее христианство. Достаточно вспомнить в этой связи не только ессеев, но и стоиков, в учениях которых в эпоху кризиса рабовладения господствовали настроения мировой скорби, разочарования и наклонность к аскетизму.

Первоначальное христианство, будучи движением угнетенных, побуждало наиболее фанатичных своих последователей к отказу от имущества и общественного положения, бегству от «мира» и ожиданию второго пришествия. С уменьшением надежд на немедленное наступление царства божия на земле акцент в христианском учении переносится на достижение индивидуального спасения, средством к которому считается аскетическое подвижничество, «сораспятие Христу» при жизни. По мере того, как христианские общины изменяли свой социальный состав, шли на все более тесный союз с власть имущими и приспосабливались к существующим порядкам, экзальтированные фанатики, составлявшие раньше наиболее активную часть раннехристианских общин, вытеснялись из руководства. Люди такого склада содействовали созданию ригористических сект⁷, становились основателями монашества, которое впоследствии превратилось в специальный институт в рамках церкви. Благодаря тем, кто всецело предался религиозной жизни и аскетическим подвигам, в том числе таким диковинным приемам самоумершвления, как затворничество, молчальничество, столпничество и юродство, монашество оказывало огромное влияние на суеверные массы. И церковь пользовалась этим. К IV в. она превратилась в организацию, выражавшую интересы имущих классов, и вступила в прочный союз с государственной властью. Хотя монахи были довольно-таки неуправляемыми, так как руководствовались прежде всего субъективными мотивами, выдававшимися за указания самого господа бога, церковные руководители сознавали важность монашества для усиления религиозных настроений, организации религиозной жизни христиан и для укрепления авторитета иерархии. Используя различные приемы от компромисса и признания части учения аскетов до идеологической демагогии, церковь сумела подчинить себе монашество, приспособить его к своим потребностям и извлечь из этого значительную выгоду. Включение в церковь монашества позволяло, например, оправдать уже сложившуюся практику признания церковью собственности, богатства, так как идеалы нестяжательства можно было объявить не только сохраняющимися, но и проводящимися в жизнь монашеством. Таким образом, монашество как бы спасало церковь от вопиющего противоречия ее практики с евангельскими принципами.

Церковное руководство подчинило анахоретов общежительной форме монашества. Отшельничество, затворничество стали рассматриваться как высшие ступени подвижничества, рекомендуемые только для немногих, тогда как основной формой организации монашеской жизни стала киновия (общежитие). Постепенно монастыри превращаются в сложную структурную единицу церковной организации, а многочисленное организованное монашество становится опорой церковной иерархии и само поставляет ее высшие кадры — епископов. Монастыри, с одной стороны, стали прибежищем для религиозных фанатиков, позволявшим им устроить жизнь в соответствии с их религиозно-аскетическими устремлениями, а с другой — инструментом в руках церкви, с помощью которого демонстрировалась верность раннехристианским идеалам, велась активная религиозная пропаганда и оказывалось значительное давление на светские власти.

Основную роль в укреплении авторитета монашества, а с ним и всей церкви сыграло старчество, сформировавшее идеологическую основу православного монашества.

Старчество. Что же такое старчество? Старчество — это особые личные отношения между «старцем» и рядовыми монахами. Старцем независимо от возраста считался инок, достигший высокой ступени религиозного подвижничества. Свой «опыт» старец передавал ученикам (послушникам), которыми он руководил, приобщал к аскезе. Старец приобретал большой авторитет не только среди своих учеников, но и среди верующих-мирян, становился и для них «аввой» — духовным отцом, подвигом которого изумляются и от которого ждут наставлений и по житейским вопросам.

С упоминаниями о старчестве мы встречаемся в древнейших источниках по истории монашества, например, в «Достопамятных сказаниях о подвижничестве святых и блаженных отцов», «Истории боголюбцев» Феодорита Кирского (V в.) и т. п. Отношения между старцами и послушниками описаны в назидательных повествованиях о деяниях знаменитых аскетов, в том числе основателей египетского монашества Антония (ум. 356) и Макария (ум. 390), создателя общежительных монастырей Пахомия (ум. 347), а также Илариона Газского (ум. 371), Харитона Великого (ум. 350), создававших монастыри в Палестине.

В первых крупных центрах египетского монашества — Нитрийской лавре и в Скиту пустынники объединились в небольшие группки, состоявшие из «аввы» и его учеников. Старец и послушник составляли первичную малую группу, «клеточку» монашества, скрепленную религиозно-идеологическими и личными отношениями. Такого рода группа взаимодействовала с подобными группками, а также с церковной иерархией и мирянами, обеспечивала продолжение традиций в новых поколениях учителей и учеников.

Описание старчества в обширной монашеской литературе неразрывно связано с его оправданием и возвышением. Наиболее подробное богословское обоснование старчества содержится в сочинениях Василия Кесарийского (Великого, 330—379), Ефрема Сирина (ум, 373), Иоанна Лествичника (VI—VII вв.), Нила Синаита (ум. 453), Исаака Сирина (Исаака Сирянина, VII в.), Симеона Нового Богослова (349—1022). Сборник важнейших сочинений древних «авв» и отцов церкви, известный в монастырях под названием «Филокалия» («Добротолюбие»), был издан в 1782 г. афонским монахом Никодемосом Хагиоритом. Книга эта стала не только главным источником наставлений по аскетике и нравственному богословию, но также и компендиумом старчества.

Церковные писатели, и прежде всего сами старцы, подчеркивали, что не только христианство и монашество, но и старчество являются божественным установлением. Нужда в старческом руководстве («окормлении») в соответствии с христианской антропологией объяснялась греховностью человека, которому необходимо «очищение».

В чем же суть старческого руководства? В его основе лежит принцип добровольного послушания, т. е. монах, вступая в личные отношения со старцем, с самого начала должен настроить себя на полное подчинение его воле. Для эффективности духовного руководства в практику отношения послушника к старцу обязательно вводилось «откровение помыслов», раскрытие перед старцем всех тайных мыслей и желаний. «Избрав старца, вы от своей воли отрешаетесь и отдаете ее ему в полное послушание... чтобы... наконец, достичь, через послушание всей жизни, уже совершенной свободы, то есть свободы от самого себя»⁸ (подч. нами. — Авт.) — так писал о, сущности старчества Ф. М. Достоевский.

В «Добротолюбии» приводится, в частности, учение «преподобных» Игнатия и Каллиста, которые выделили пять признаков отношения послушников к старцу: 1) «полная вера»; 2) «истина», что означало обязанность «истинствовать» перед старцем «в слове и деле»; 3) «отсечение собственной воли», обязанность всегда и обо всем спрашивать старца и поступать по его совету; 4) требование ни в коем случае не прекословить старцу и не спорить с ним, так как «прекословие и спорливость бывают от рассуждения с неверием и высокомудрием»; 5) «совершенное и чистое исповедание грехов и тайн сердечных старцу».