Читаем Созданный для тишины онлайн бесплатно
Человек за окном… Он пугает. Я дала ему имя Антон. Я сжимаю запястье с такой силой, что кисть начала неметь. Я помню запах, который шёл от Арсения; это был пот. Он не соизволил поменять футболку. Крыша протекает – весь пол в крови. Антон улыбается так, как не может нормальный человек: он похож на керамическую фигурку. Думаю, если бы он не улыбался, его лицо было бы похоже на морду бульдога. Мне пришлось обрызгать комнату освежителем воздуха, потому что вонь шла во все комнаты. Я кричала на Арсения:
– Перед тем, как умирать, мог хотя бы переодеться.
Он не отвечает.
Антон сидит на лавке, смотрит сквозь мою душу и при этом разъедает меня. Он пропитан кровью, но держит зонт. Будто это поможет. Кровь пропитала деревянные стены – она добралась до меня. Я не обращаю внимания: мой взор направлен на Антона. Я стараюсь не моргать, глаза абсолютно красны; боюсь, что, если переведу взор, он приблизится. Это продолжается уже третий час, а моя бессонница – третьи сутки.
Да, это я убила своего сына. Подсыпала в какао снотворное, а после, когда он уснул, повесила его в его же комнате. Но он всё же мог переодеться до этого. У меня вздуваются вены – стоило курить поменьше.
Волосы стали тяжёлыми: пропитаны влагой. Кровь стекает по моему лицу – часть попадает в рот. Я не чувствую металлический привкус. Часы пробили два ночи. Я читаю молитву. Читаю собственно-придуманную: я никогда не была верующей. Однако, вера появилась. Появилась в самый отчаянный момент, как всегда, как и у всех. Я не отрываю глаза от Антона. Молюсь, не отрывая глаза от нечисти, будто молитва может разбить керамику. Смехотворно. Однако, я верю, ведь большего мне не дано.
К слову, Егор валяется на кухне, захлёбываясь в своей, вперемешку с Божьей, крови. Да, и Егор пал от моих рук. А не надо было оставлять меня наедине с таблетками. Я не смогла похудеть после родов. Врачи сказали, что ей не суждено жить больше месяца. Так велел бог. Я поддалась таблеткам для похудения – не помогли. А он запрещал мне их запивать алкоголем. Он выпил его сам, за что в итоге поплатился. Я проткнула его шею ножом. Дважды. Человек не способен это выдержать, и я не выдерживаю.
Я разрушила свою жизнь, и я желаю у Бога прощения. Я готова понести что угодно, лишь бы Антон никогда не приблизился. Глаза высыхают. Я моргаю по одному глазу, и то нечасто, чтобы всегда видеть его. Да, я прошу Бога убить меня. Молитва заканчивается на словах:
– Уж лучше смерть, чем мрак души. Прошу, спаси…
И молитва начинается заново. На часах уже два тридцать.
Она спрашивает:
Я отвечаю. Ответ:
Комната общежития, обливающаяся каждую секунду чередующимися красками: красными и синими, заполнена пятнадцатью манекенами, каждый из которых одет в красный топ и чёрную юбку, на некоторых надеты чёрные колготки. Манекены на полу все поломаны. Комната обставлена скудно: диван, рядом с которым стоит тумбочка, нерабочий маленький холодильник, стол, дверь, отворяющаяся вовнутрь комнаты, наполовину перекрыта шкафом, так что теперь её не открыть без прикладывания силы. Лампочка комнаты светит фиолетово-розовым цветом. Всё уже давно сгнило.
Она догнала меня. Догнала и держит. Вцепилась своими ногтями мне в запястья, протыкая их насквозь.
Вопрос:
Ответ:
Манекены идентичны ей. Они смотрят на меня, улыбаются.
Мой правый безымянный пальчик очень сильно болит, ну, вернее, то, что от него осталось.
Вопрос:
Ответ:
Она моя мама. Её глаза полны безумия. Завидую. Но она смотрела не так. Она расспрашивает меня обо всём. Обо всём, что не успела спросить при последней встречи, когда её глаза были полны добром. Наказывает за моё гадкое поведение. Я не дал ей ни шанса. Ещё вчера она видела мои глаза, а я даже не могу вспомнить её сердцебиение. Она спрашивает:
Ответ:
При лёгком открытии рта видны клыки. Она готова прогрызть мне сердце.
Вопрос:
Ответ:
Сильный стук в дверь и последующий монолог:
– Открывайте! Это полиция! В случае неповиновения нам придётся применить силу.
Вопрос:
Ответ:
Имитаторы. Думаете, я поведусь на это. Мне всего лишь надо вырваться из лап моей мамы, и можно считать, что я свободен.
Вопрос:
Ответ:
Сидя в офисе, я лишь хочу задать один вопрос.
– Ты можешь перекрасить стены хотя бы моего офиса?
– Нет…
Игнорируя пустой ответ, я спрашиваю:
– Можешь хотя бы ответить почему?
– Нет…
Ответ ожидаем, ведь я вижу в её глазах, смотрящих на ногти, которые она пытается отточить, скуку.
– Ты скоро закончишь?
– Не будь ребёнком, ты сама всё знаешь.
– Но мне скучно.
– Поэтому я и предложил тебе работёнку.
Я продолжаю печатать на ноутбуке пустые, как и душная комната, как и забитая снегом улица, как и мир, который еле видно через забитые досками окна, слова. Слова, говорящие о данных людей, которых я спас, которым я исправил работу сердца. Жаль, что на приём ко мне попадает не так много людей, отчего мне приходится сидеть в бездушной комнате больницы, которую толком не успели отремонтировать, с маленьким взрослым, а ведь я – желанный работник, через мои руки прошли десятки пациентов с патологиями сердечно-сосудистой системы, мне возвели огромный ценник, кучи наград, налички и немалый счёт на карте, миллионам людей хотелось бы, чтобы такое счастье случилось с ними, а не со мной, но мне не дают возможность заниматься тем, за что дают деньги, которые мне не нужны, а я даже не понимаю, почему хочу работать хирургом и хочу ли вовсе. Эти стены не дают мне покоя, когда мир – счастья.
Какой-то благодетель решил, что будет хорошей идеей сделать мир монотонным – чёрно-белым, прикрепил плитку ко всем поверхностям земли и некоторым людям, которые, такое чувство, решили, что им это к лицу. Лицу, которое теперь даже не лицо… Ну, теперь на месте, где должно было быть лицо, у них их суть или, можно сказать, биография. Подходи и читай. У хирурга – скальпель, у продавца – касса… Кроме некоторых. Это счастливое меньшинство. Люди в здравом состоянии, будто это их ничуть не напугало, даже наоборот, взбодрило. А я ведь задавал людям вопросы на этот счёт, но все отвечали, как один: «Ты трезвый?» – видимо, они не знают, хотя откуда им знать, но я не пью. Может, мне стоит начать принимать нейролептики? Благо есть хоть один человек, который меня понимает – Саша, жаль, что она бесполезна, не собирается помогать, так ещё и мешает.
– Слушай, если ты будешь дальше сидеть и думать над этой хренью, то мы никогда не пойдём домой, – сказала Саша с явной усталостью. – Твой монолог, конечно, был трогательным, но не для меня, ведь я никак не могу тебе помочь, даже если захочу, так что принимайся за работу.
В дверь постучали, отперев которую, я увидел девушку лет двадцати, обличённую в чёрно-белую плитку.
– Добрый день, Антон, – говорит она, попутно передавая папку с досье о новом пациенте.
– Благодарю.
Девушка уходит, оставляя меня в душной комнате.
– Как ты с ней любезничаешь, – говорит Саша.
– Меня сейчас больше интересует, почему в мой кабинет не вставят кондиционер.
Телефон на моём столе зазвонил, а это означает, что дискуссии с Сашей на время прерываются, ведь ей придётся поработать, если со мной хочет поговорить босс.
Я беру трубку.
– Антон Людвигович, добрый день. Хотел бы вас
– Тебя к телефону, Сашенька.
– И почему выслушивать этого идиота приходится именно мне?
– Ну, от тебя большего не требуется, – она надувает щёчки, – да и к тому же, ты сама мне это предложила, говорила: «Ой, у тебя так много работы, давай я хотя бы буду выслушивать твоего босса, чтобы хоть как-то тебе помочь», – а я спросил: «Всегда?» – и ты такая: «Да. Да», – и ты с таким энтузиазмом делала это, пока не начала осознавать, на что подписалась.
Саша подходит к моему столу, берёт трубку и, смотря в стол, слушает босса, а я только и чувствую, как она хочет сказать, что она говорила чуть по-другому, пока моё внимание сосредоточено на папке, в ней было нечто новое, а именно то, что она не была обличена в плитку.
Ранее, когда я получал папки с данными о пациентах, мне приходилось звать на помощь Сашу, ведь я не мог их прочитать, когда она и видела, что она чёрно-белая, и могла читать содержимое, объяснялась она так: «Мои глаза… Они всё видят неодинаково. Левый видит всё, как ты. А правый видит цвета, свет и тени, счастье», – а ведь я мог до этого сам догадаться, Саша одна из тех, кто болеет гетерохромией, у неё левый глаз голубой, а правый серый, но я не понимал ещё одной вещи, и я спросил: «А когда у тебя оба глаза открыты, что ты видишь?» – она ответила: «Я вижу всё сразу: смесь, палитру, называй, как хочешь».
Я открываю папку и на первой странице вижу фотографию и некоторые паспортные данные, которые мне кажутся очень знакомыми, однако…
– Вот оно что, а я-то думала, что он с ним никогда больше не встретится, – произнесла с некой улыбкой удовольствия и бодрости Саша, микрофон всё ещё выключен. – Антош, он тебе никого не напоминает?
Её рука с чёрно-красным маникюром приближается ко мне, и её палец указывает на фотографию Людвига.
Мне эта фотография никого не напоминает, но…
– Как жаль, но жалость продлится недолго, – говорит она, а улыбка на ней просто расплывается, глаза горят, она демон, который слишком мал для своего возраста, с накладными рожками, красными короткими волосами, милым личиком, на скуле которого набита татуировка трефы, браслетами на руках, красном топике, чёрной юбке, худощавой фигурой, чёрными колготками и дьявольским хвостиком. – Думаю, ты сам вспомнишь, увидев его шрамы.
Мы заходим в кафе, она держится своей холодной рукой за мою кисть. Она спрашивает:
– Зачем ты хочешь нас рассорить?
– Не будь глупышкой. Я просто предложил выпить. Никакого подтекста здесь нет.
В ресторане людно, но мы с ней будто вдвоём на балу, иначе будет просто невозможно понять, по какой причине свободен столик в центре зала и около выхода.
Она спокойно, будто под препаратами, говорит:
– Господи, да к чему всё это? Я не настолько тупа, чтобы не понять, что ты просто хочешь, чтобы я тебе дала.
Вокруг всем плевать. У них свои любовные романы восемнадцатого века.
Я отвечаю, пока мы стремительно движемся в бальном танце к столу:
– Ну, грубить с твоей стороны – это низко, да и к тому же что-то ты не сильно против, а до твоего тела мне нет дела.
В зале лишь один проигрыватель. Лица молчат. Наверное, музыку слышно отчётливо. Красные обои на стенах, дерево – вставки в стены и колонны, удерживающие второй этаж, чёрные потолки – всё это идеальное сочетание прекрасного между собой. Я не знал, что ад настолько красив.
Мы садимся за пустой стол в центре, на нём стоит, как и на всех остальных, бутылка розового вина, никто не заставит посетителя её пить, однако если ты её открыл, то ты её купил по завышенной стоимости. Люди, которые редко могут оплатить себе трапезу в этом или в принципе в каком-то ином ресторане, открывшие вино, забирают его себе домой, ведь иначе официант при уборке стола заберёт и отнесёт его в бар для дальнейшего использования.
Я открываю вино, разливаю его по стаканам.
– А кто будет за него платить? – спрашивает она, указывая на бутылку.
– Ну, если для тебя это так важно, то я.
Я протягиваю ей бокал, она его берёт, и мы чокаемся гранями. Я не свожу с неё глаза. Она спрашивает:
– Тебе удобно в перчатках? Может, ты их снимешь.
Подходит официант, спрашивает:
– Вы готовы сделать заказ?
– Ещё минуту.
Этого времени абсолютно достаточно.
Сдерживая мелкий смешок. Смех без эмоций – жуткая хрень. Я говорю:
– Перчатки? Точно, точно. Я же ради них тебя сюда и пригласил. – Она озадачилась. Я делаю паузу, чтобы она допила второй бокал. – Видишь ли, твои руки чуть ли не идентичны рукам моей жены, я скажу даже прямо, ты вся очень похожа на мою жену, – я держу её кисть двумя руками, иногда меняя их местами. Её пальцы так расслаблены, что поддаются полному контролю, она будто кукла. – А раз похожи, значит, я смогу посмотреть, как они будут смотреться.
Она несколько изумлена, держит два пальца у слёзных желез закрытых глаз, пытается проанализировать. В её голове мутно от третьего бокала. После она говорит:
– Наверное, это меньшее, чем я могу отплатить.
Я снимаю с себя перчатки, под которыми находятся точно такие же, надеваю их ей на руки. Говорю:
– Смотрится и в правду хорошо, и не только перчатки на твоей руке…
Я уже с трудом сдерживаю смех, хотя это и не требуется, всем же вокруг плевать на происходящее. Она в недоумении, она сидит, вытянув руки, с широко открытыми глазами. Я говорю:
– Конец человечества необычайно красив, уж я-то знаю, а ваш не идёт ни в какое сравнение…
Я снимаю с неё перчатки. Она спрашивает:
– Всё кончено?
– И не только. Ты ведёшь слишком разгульный образ жизни, твой муж, а ещё более отец были бы очень недовольны твоим поведением, хотя вскоре им станет плевать на это. Подумала бы ты над своими словами в суде, но, как жаль, они не будут иметь достаточного веса для оправдания.
Я встаю, официант подходит ко мне и спрашивает:
– Уже уходите?
– Ещё нет. Мне, пожалуйста, зелёный чай и, если можно, печенье с кусочками шоколада, – мой взор демонстративно уставляется на неё, – а ей просто подливайте вино, я сейчас всё оплачу и пересяду на стол возле двери.
Те самые шрамы на бедре, о которых ещё говорила Саша, те самые зелёные глаза, которые я увидел в досье пациента, та самая чуть тёпленькая водичка, которой я смывал кровь с перчаток. Мои глаза были спокойны, будто я только что прочёл заурядную городскую газету, когда душа разрывалась от паники из-за совершённого убийства. Люди в палате во всю говорили о смерти пациента, пока я намыливал своё лицо. Это убийство совершил даже не я, а Саша, ведь мне бы просто не хватило смелости на такое. Это она разрезала нити, соединяющие две части аорты, нанесённые вторым кардиохирургом, девушкой, которая чуть ли не копия Саши, которая была так добра ко мне, которая рассказывала, что происходило у неё во время рабочей смены, пока был перерыв, на котором она предлагала купить мне кофе. Добрая душа, имя которой я не знал.
