Читаем Фаза Урана онлайн бесплатно

…Когда мне снится изгиб ударной волны, я просыпаюсь. Долго пытаюсь освободиться от теплой и влажной простыни, шершавой, как кошачий язык. Потом с судорогой бью ладонью по стене, ищу курносую кнопку светильника. Уже захлебываясь темнотой, слышу приятный, яростный щелчок пластмассы, сочный и громкий, словно лопнувшая тыква. Тут же, в мгновение, вспыхивает нить вольфрама – яркая, горящая струна, и надо мной, на белом шнуре проводки, уныло, как повешенный фашистский преступник, раскачивается хрупкая колба электролампы.

Я смотрю в ее сердцевину, смотрю до боли, до оранжевых кругов в глазных яблоках. Переворачиваюсь на живот, и раскладушка подо мной скрипит своими больными дюралевыми суставами. Я лежу долго, покусывая набитую перьями подушку. Вокруг меня, как бомбардировщики, гудят комары, о чем-то молчат хладнокровные стены. Я лежу и думаю. Думаю, для чего проснулся. Ответа нет.

Я знаю, спустя всего несколько часов рассвет бензиновыми разводами украсит небо, затем небо станет голубым, начнется день… Солнце нагреет асфальт, асфальт станут клевать птицы. Но это будет потом, а сейчас, сейчас я себя чувствую, как разряженная батарейка. Я пуст, в голове засвеченная лента воспоминаний. Во рту кусок свинца. Вместо слюны – щелочь.

Пытаюсь снова заснуть. Безрезультатно.

В этом Доме я живу уже месяц.

…Этот Дом стоял одиноко всегда. Долгие годы его окружало только поле кукурузы. Говорят, раньше оно тянулось до самого горизонта, а может быть, и дальше – этого никто не помнит.

Летом поле покрывалось мужскими и женскими соцветиями. Ветер ласкал метелки, початки затвердевали от соков. Так кукуруза размножалась. Когда наступала пора собирать ее или сеять, появлялась сельскохозяйственная техника: комбайны и тракторы. Издалека они напоминали забытые детали от детского конструктора.

Зимой, когда осень погибала, кукуруза завершала свой однолетний цикл. Поле покрывалось коростой снежного наста и на нем больше ничего не росло. Вороны, прилетавшие с севера, ходили по полю вразвалку, как маленькие динозавры, оставляя за собой трехпалые отпечатки лап.

В феврале, далеко на границе полей, появлялась вереница танков. Где-то там, на краю земли, они очерчивали параллельные логарифмические гирлянды гусеничных следов. Шли учения – рядом находилась закрытая танковая часть.

Офицеры части как раз и населяли одинокий Дом. Каждый день их жены развешивали на бесконечных линиях бечевки белые полотнища белья, варили суп из перловой крупы и лавровых листьев, сплетничали и прелюбодействовали с соседями. Чьи-то, рожденные здесь, дети без устали сновали по двору, играя в давно забытые игры. Их смех часто звучал на чердаке, забитом головоломками пыльного хлама, или в стоявшей посреди двора голубятне, наполненной пухом и пометом. Дети были веселы и беззаботны, мечтали стать красноармейцами и убивать врагов. Каждое утро их возили на автобусе в городскую школу по залитому смолой шоссе.

Жизнь обитателей Дома, словно утвержденная воинским уставом, длилась однообразно и уверенно – чередой безликих четок. В ее круговороте бижутерией сверкали лишь даты свадеб, похорон и именин. Эти дни ознаменовывались пьянством, игрой на аккордеоне и общими драками. Фотокарточки, пожелтевшие, будто от вирусного гепатита, навсегда запечатлели эти радостные мгновения в выражениях лиц офицеров, их жен и детей. На этих диапозитивах все счастливы. Счастливы точно так же, как нарисованные герои поздравительных открыток, отрывных календарей и агитационных плакатов той эпохи. И мне становится немного не по себе, когда я думаю, что большинство из этих людей уже мертвы…

…А Дом все еще стоит. Кривая похорон в нем уже давным-давно перевесила кривую именин. Свадьбы совсем сошли на нет. Последний аккордеон перекочевал на чердак еще до Независимости. Драться стало некому взрослые превратились в беспомощных стариков, а их дети разъехались по свету. Кто-то из них, поговаривают, стал большим начальником; многие спились.

Как-то незаметно владения мегаполиса окружили, застали врасплох одинокий Дом. Теперь вокруг него высятся многоэтажные полипы спального района. Поле кукурузы сожжено и залито бетоном. За шоссе тянется желоб строящейся ветки метро. Мимо за час проезжает автомобилей больше, чем в былые годы за месяц. Голубятню снесли и птицы улетели. На ее месте высится трансформаторная будка. В дождливые вечера она недовольно гудит, как больной ревматизмом ветеран…

…Но Дом своего одиночества не утратил. Напротив, только его усугубил, из партизана превратившись в коллаборациониста. Жители нового микрорайона его сторонятся и не подходят ближе, чем того требует их ежедневный распорядок. Развесистые клены, посаженные солдатами полвека назад, стерегут покой; сигнализируют о приходе лета зеленой маскировкой и извещают о наступлении осени палыми депешами листьев. Стены, осыпаясь, пылят штукатуркой и скрывают за собой последних обитателей – мирно доживающих свой век пенсионеров – полусумасшедших, полунищих и совершенно безобидных. Кое-где на лестничных пролетах еще попадаются детские рисунки – парящие в пустоте голуби и гусеничные машины с пятиконечными звездами. Они кажутся не менее архаичными, чем наскальная графика Альтамиры.

Танковая часть по-прежнему скрывается за забором, выросшим за время последних пятилеток метров на восемь. Оттуда время от времени доносится рев техники и вой собак. Еще с семидесятых часть стала считаться секретной. Холм, на котором стоит часть, носит издевательское название Друг. То, что происходит за забором, никого не интересует…

…В ближайшем супермаркете, где я покупаю продукты, килограмм кукурузы в разгар сезона стоит шестьдесят копеек…

…Итак, этим летом я обитаю в двухкомнатной квартире на втором этаже старого офицерского Дома. Квартира пустая, в ней практически нет ни мебели, ни вещей. Концептуальный минимализм, если, конечно, не считать компьютера – единственной моей private property. В последних числах мая, когда каштаны цвели и заражали воздух своим едким ароматом, на распродаже я в полцены приобрел раскладушку и перевез ее сюда. В квартире, впрочем, еще имеется старый зеленый диван. Он похож на огромную дохлую гусеницу, и я предпочитаю пользоваться раскладушкой. Мне по душе раскладывать ее вечером и собирать утром.

Электричество почти не включается за ненадобностью – я уже успел привыкнуть укладываться рано, с закатом. В последний раз подобное со мной случалось лет пятнадцать назад. Часто засыпаю в одежде – раздеваться лень. В животе медленно переваривается ужин, глаза слипаются. Ем я большей частью пищевые полуфабрикаты из супермаркета по-соседству. Грею их на газовой плите. Во рту от пищи остается вкус пластмассы и целлофана. Впрочем, я никогда не считал себя гурманом. Меня всю жизнь интересовали только калории.

Гостей приглашать к себе я избегаю. Адрес скрываю от знакомых. Телевизора у меня нет. Телефон молчит. И, вообще, все думают: я в Ялте. Можно спокойно валятся на диване, размышлять о всякой ерунде и разглядывать потолок.

По субботам я, вдоволь выспавшись, выношу на раскаленный балкон табуретку и пью там пиво. С моего балкона хорошо виден желоб недостроенной ветки метро. За ним, на пустыре, какая-то организация оборудовала автодром. Там, поднимая пыль, целый день напролет люди учатся водить машину. Они готовятся к экзаменам в ГАИ – тренируют заезд в стойки. Получается это далеко не всегда, и мне с балкона забавно наблюдать, как толстый лысый инструктор то и дело, хлопая дверцей, выскакивает из автомобиля и, нервно размахивая руками, пытается что-то объяснить своим подопечным. Издали он напоминает болтливого глухонемого…

Я включаю музыку, что-то вроде «Muse», «Coldplay» или «Starsailor» (mp3). Листаю старые книжки: «Казаки», «Пан», «Жизнь в лесу» (txt). Я решил стать человеком скучным. И развлечения себе выбрал соответствующие. Одно из них: щит страховой компании. Он расположен на территории автодрома.

Я его разглядываю каждые выходные. Постер на нем изображает семью: папа, мама, двое детишек: мальчик помладше, девочка постарше. Родители обнимают наследников. Глава семейства в белой рубашке и в галстуке. Понятное дело, улыбается. Его жена – интересная блондинка, с прической, которую обычно носят жены американских президентов. В семейной рекламе, я заметил, жена почти всегда красивая, коротко стриженая блондинка. Должен признать, мне несколько обидно, что в рекламе красивые женщины достаются мудакам в белых рубашках. «Счастье можно купить» – это не я придумал. Это рекламный лозунг на щите. Ему я верю безоговорочно…

По воскресеньям автодром не работает. Тогда я нахожу новое занятие. Въезжая в квартиру, в кладовке я обнаружил коробки со старыми диафильмами (еще там валяется забытый трехколесный велосипед «Гном-4»). На все том же балконе я разворачиваю коричневые пленки и разглядываю их на свету. За выходной я просматриваю не меньше дюжины диафильмов. Мои любимые: лекция по культурологии для вузов «Антигуманизм буржуазного искусства» и «Мальчиш Кибальчиш». В последнем диафильме мне особенно нравится кадр, в котором у Плохиша взрываются бочки с печеньем и вареньем. Такая вот статистика.

А еще во время просмотра диафильмов я много курю – за пару недель зеленый газон под моим балконом стал рыжим от окурков…

Когда спускаются сумерки, а небо над микрорайоном становится темно-красным, как кусок молодой говядины, количество света сокращается, и я уже ничего не могу рассмотреть. Диафильмы становятся бесполезными. Теперь они похожи на длинные и липкие ленты от мух.

Будни и выходные сменяют друг друга. Я никого не хочу видеть и ни с кем не хочу разговаривать. Своим существованием я удовлетворен. За июнь я загорел и даже поправился. О такой жизни я мечтал давно.

Меня ничто не беспокоит.

Почти…

… почти…

Это случилось в пятницу. День был хмурый и пасмурный. Розовые и серые тучи летели по небу, как любовники над Витебском.

В подъезде, открывая дверь в квартиру, я почувствовал, что на мою правую туфлю что-то залезло. Я опустил глаза и увидел крысу. Она стояла на задних лапах, а передними, бледными и склеротичными, держалась за мою штанину. Ее заостренная морда выражала звериную грусть и всемирную тоску. Зубы у нее оказались совсем желтые. Насколько я знаю, у крыс – это признак старости.

– Тварь, – позвал я ее.

Крыса в ответ чихнула.

Она была бурой, с пегими подпалинами. Наверняка она жила раньше с людьми, а теперь потерялась. Пропитание добывать самостоятельно она не умела и, похоже, несколько дней не ела – ее ребра рельефно проступали сквозь кожу, как каркас юрты. Лысый хвост крысы жалобно свернулся в крюк немого вопроса.

– Ладно, тварь. Залезай, – сказал я крысе и опустил к ней ладонь.