Читаем Гуси-лебеди. Настасья (СИ) онлайн бесплатно
1 часть.
Его не нашли. Ни в тот же день, ни на следующий, ни через неделю. Первым из соседнего поселка, бывшего колхоза "Сталинский богатырь", приехал милиционер. Молодой лейтенантик сочувственно глядел на Настасью, задавал вопросы и записывал ответы на них в потрёпанный блокнот. Затем из города на зеленом уазике прикатил хмурый кинолог с большой черной собакой. А потом они все, Настасья, хмурый кинолог, умный пес и немногочисленные жители деревни Стержаки, шли по лесу. Обшаривали кусты, заглядывали в овраги. Изучали следы на тропинках. Вглядывались, не покажется ли, не мелькнет ли где светлая рубашка, не попадется ли брошенная корзинка с грибами.
Лес стоял на пригорке и был виден издалека. Он казался неприступным и мрачным, словно заколдованный город. Его называли "темным" из-за нездешней породы сосен, кора которых была почти черной. Иногда, глядя на лес, деревенские жители замирали растерянно, будто что-то припоминая, но уже через минуту, словно очнувшись от короткого сна, восхищались пронзающими небо корабельными соснами, вспоминали, сколько ягод и грибов получается собрать здесь каждый год.
Потому и недоумевали: лес исхожен вдоль и поперек, диких зверей в нем никогда не водилось, чужие в деревне не ходили - а человек пропал. Мальчик. Двенадцать лет, светлые волосы, рост выше среднего. Настасьин сын.
Когда сын к обеду не вернулся, женщина мысленно пригрозила отстегать неслуха ремнем, но это так, к слову: никогда она сына не наказывала. А уже позже, когда начало темнеть, Настасья облетела все дома в деревне, дошла даже до дальнего жилища "дачника-неудачника" Никитина, спрашивая у всех только одно: "Сына не видели? К вам не заходил? А где, не знаете?". Но старушки подслеповато щурились и отрицательно качали головами. Сосед-пасечник, дед Саня, отмахнулся: "Где ему быть? Вернётся! Здесь разве можно заблудиться?". А Никитин никак не мог взять в толк, чего от него хочет эта взъерошенная, похожая на птицу, женщина.
Позже, застыв у окна, глядя невидящими глазами в густые сумерки, Настасья убеждала себя: все хорошо, Антошка найдется. Неожиданно вспомнилось детство, когда жила в этом доме большая семья: Настасья с родителями и бабушка с дедом. В один из последних дней лета так же пропал ее дед: ушел утром в темнеющий на пригорке лес за грибами и ягодами и не вернулся. Его долго искали всей деревней, прочесывали овраги, но так и не нашли.
И не понимала маленькая заплаканная Настена, почему бабушка не рыдала, не причитала, а лишь слабо перекрестилась в красный угол, где и иконы-то никогда не стояло.
Тоскуя по деду, девочка каждый день, до осенних холодов, бегала к "темному лесу". Садилась, прислоняясь спиной к крепкому сосновому стволу, вдыхала смоляной аромат и представляла: вот из леса выходит дедушка, веселый, с полной корзиной грибов, и она, Настена, крепко ухватив его за руку, ведет домой и кричит, чтобы слышала вся деревня: "Нашелся! Нашелся! Я нашла!".
Антошка ушел за грибами, когда солнце едва встало. Проснулся пораньше, чтобы успеть вернуться к обеду и заменить сгнившие штакетины. Пусть их было всего две, но Настасья считала - непорядок. И сын достал из сарая новые доски и бросил их под окнами, чтобы потом заняться ремонтом.
Они так и остались лежать там напоминанием. Сначала Настасья хотела убрать их с глаз долой. А потом ей стало все равно.
В крепком двухэтажном доме, с гостеприимными окнами и яркой зеленой дверью, они жили с сыном вдвоем. Бабушка прожила после пропажи деда совсем недолго. Целыми днями сидела она у окна и смотрела на лес. Огромные, тёмно-зелёные сосны - окутанные утренним туманом, или освещенные полуденным солнцем - казалось, тоже смотрели на нее. Так они и глядели друг на друга, словно ведя задушевную беседу.
Настена подходила, обнимала, интересовалась шепотом:
- Что там, бабулечка?
Бабушка заправляла ей за ухо выбившуюся прядь и улыбалась печально:
- Волшебные места у нас, Настенька.
"И последним, что видела бабушка", - думала Настасья, - "был этот проклятый лес да огромный луг, занесенный снегом".
Вскоре у Настасьиных родителей появился еще один ребенок, Лида. А Настины детские воспоминания превратились в сказки, которые старшая сестра, под печаль вьюжной песни, рассказывала заворожено слушавшей ее младшей.
С каждым годом людей в деревне становилось все меньше: молодежь уезжала в город учиться, да там и оставалась. Настасья тоже съездила, окончила бухгалтерское училище и вернулась обратно; и не одна, а с мужем. Она до сих пор не понимала, как молодой парень, неплохо учившийся, решился уехать в эту глушь. Так сильно любил жену или пытался доказать что-то себе и родным?
Настасья устроилась работать в поселковый "Промторг". Сначала была там бухгалтером, потом пришлось заменять переехавшую в город продавщицу Тамару, а затем и весь магазин перешел в ее полное распоряжение. И вот, намаявшись целый день за прилавком, сводя дебит с кредитом до мельтешения цифр перед глазами, Настасья возвращалась домой, где ждали родители и муж.
Не торопясь, ужинала, смотрела по телевизору незатейливый мексиканский сериал с огненными страстями и укладывалась в кровать. Муж ложился рядом, легко касался ее горячего плеча. Не торопясь - не жгучая южная пылкость - занимались сексом, после мужчина равнодушно желал жене доброй ночи и отворачивался, засыпая.
Настасья много ночей подряд лежала на спине, стараясь не шевелиться и не расплескать драгоценное семя. Она хотела забеременеть, и знакомый врач посоветовал ей после секса неподвижно лежать и ждать минут десять или пятнадцать.
Но советы не помогали. Ребенка не было. Да и муж не так горячо желал его появления, как Настасья. Все закончилось традиционно: однажды, в тихое зимнее утро, мужчина уехал в город, сославшись на то, что мать больна, зовет к себе. И больше не появлялся. Письма от него, которого она ждала целыми днями, глядя вслед почтальону или замирая над толстыми бухгалтерскими книгами, так и не дождалась.
Несколько лет она прожила одна. Работала в магазине, сама ездила в город за товаром. Некогда было романы крутить, да и не с кем.
Выпросив у председателя колхоза старенький ЗИЛ с шофером, Настасья объезжала склады и магазины в поисках товара. Выполняла заказы стариков: кому материал для шитья, кому лекарство из аптеки.
Но прошло несколько лет, и магазин за ненадобностью закрылся. Родители постарели, и теперь Настасья работала на земле одна, полдня подавая обеды в колхозной столовой, а в остальное время - ползая по огороду,бесконечно поливая, удобряя, расчищая.
Позже Матвеич, приятель ее подружки Иринки, приобрел старый грузовичок, и теперь уже он возил Настасью в город за продуктами. И если раньше Настасья все высматривала своего мужа, надеясь на нежданную встречу, то вскоре и думать забыла. Даже имя не вспоминала. Муж и муж. Был и был.
Несколько лет село постепенно замирало и вымирало, а потом началась эпоха дачников.
Одни приезжие, пооглядывавшись по сторонам, хмыкали, называли их места "прошлым веком" и больше не появлялись. А другие, наоборот, осматривались, приценивались и покупали нежилой дом почти за бесценок.
Одним из последних приехал Никитин. Только что раскрутившийся на продаже леса, он загорелся идеей возвести здесь надежный дом-убежище, чтобы прятаться от конкурентов. Строительство начал с большим размахом: сразу по главной (и единственной) улице полетели огромные грузовики с кусками отшлифованного камня, с оконными рамами во всю стену и с другими интересными и невиданными здесь ранее штуками. Первый этаж возвелся бодро и с размахом. Затем стройка замерла, и хозяином был нанят сторож, чтобы деревенские не разобрали оставленный без присмотра дом.
Но местным не интересен был дом Никитина. Да и та нервозность, которую он привозил из города, отпугивала привыкших к спокойствию жителей. Поэтому дачника они сторонились. Но Никитин, казалось, не замечал этого. В свои редкие приезды он просто сидел в старом кресле, вытащенном во двор, засыпанный строительным мусором, и заворожено всматривался в темный лес на пригорке. Огромные сосны околдовывали его. Они покачивали тонкими макушками, словно утверждая: "Суета, Никитин, пойми, все суета". И разморенный, полусонный Никитин, соглашаясь с ними, бормотал: "Господи, какая же все суета!".
Сторож поначалу лишь изредка выглядывал из дома, осматривал окрестности все больше бинокль. Хозяин появлялся все реже, видно, дела у него шли хорошо. Приехав, хвастался домом на Кипре, рассказывал о молодой жене, но в деревню никого не привозил, кроме друзей-приятелей своей бесшабашной студенческой юности.
Но через две недели охранник заскучал в компании радио и телевизора, запер дверь и вышел прогуляться. Вспомнил, как маленьким гостил у бабушки в такой же деревеньке, и захотелось ему размяться, пробежать по бескрайнему лугу, ощутить забытое детское счастье.
Охранника звали Петр. Был он невысок, коренаст, подтянут. Бывший военный, принудительно отправленный на пенсию раньше времени за воровство. Но кому это интересно? Главное силен, с оружием в кобуре и огромным желанием защищать нажитое своим работодателем Никитиным.
Настасья сидела на траве, под соснами, подогнув под себя ноги. Юбка чуть задралась, обнажая нетронутую солнцем кожу. Привычка приходить к лесу осталась, и сегодня женщине вдруг настолько взгрустнулось и так стало жаль своей одинокой бабьей доли, что пришла сюда, посидеть и тихонько поплакать. И услышав деликатное покашливание за спиной, Настасья не сразу сообразила, что это человек, а не пробегающий мимо заяц или еж.
Женщина подняла на Петра удивленные глаза и была так хороша в своей свободной голубой блузке с коротким рукавом, в юбке, туго обхватившей бедра, с волосами, растрепанными ветром, что охранник немного обомлел и сам стал похож на застигнутого врасплох ежа или зайца.
Поэтому Настасья взяла на себя ответственный момент знакомства. Она легко поднялась с земли, отряхнула налипшие хвойные иголки и протянула ладонь:
- Здравствуйте. Настасья, - и смущенно улыбнулась.
Охранник чуточку опешил и тоже смутился. По разговорам Никитина он думал, что деревня состоит лишь из едва дышащих старичков и старушек, а тут - такая прекрасная женщина.
- Петр, - он крепко сжал ее ладонь.
Настасья ойкнула и рассмеялась:
- Ого! Хороший работник из тебя получится, сильный, - она дерзко взглянула на мужчину.
Потом были долгие прогулки до первых петухов. Неспешные разговоры, нежные поцелуи. Лето закончилось, осенние работы никто не отменял, огород был огромен, но вкалывая целый день, Настасья думала только о Петре. Планов не строила, просто радовалась, что хоть на закате лет поняла, какой может быть страсть между мужчиной и женщиной. Сравнивала со своим бывшим мужем и снисходительно кривила губы.
С ней такое было впервые. Поначалу не понимала, как от мужского объятия, от одного только поцелуя может кружиться голова и подгибаться колени. Сгорала от стыда, когда Петр начинал ласкать ее слишком смело. А потом и сама уже не могла без этого обходиться. Сама целовал, сама подходила первой. И брала то, без чего так долго обходилась. И чувствовала, как горит и плавится в ней что-то неведомое и чудесное, рождает жажду, силы и желания, про которые она даже не догадывалась.
Через месяц Настасья почувствовала, что беременна. Не доверяя ощущениям, съездила в поселковую поликлинику, сделала анализы и встала на учет. Она летала, словно птичка, была счастлива и радостна. Не обращала внимание ни на хмурость Петра, ни на ворчание старшей подружки Иринки Макаровны, что Петр ей не муж и рожать стара.
"Не стара, не стара", - улыбаясь и не замечая никого вокруг, думала Настасья.
Она бегала почти каждый день к Матвеичу, обладателю единственного в деревне телефона, звонила в город младшей сестре Лиде, делилась ощущениями:
"Сегодня тошнило, но укропчик пожевала, и стало легче. А вчера ребеночек снился, только не разобрать, мальчик или девочка. А что Петр? У него работа. Конечно, в огороде помогает, и за продуктами вчера в город ездил. Не волнуйся, все хорошо. И не плачь, дурочка, и у тебя все будет".
Лида тоже была бездетна и уже, как и Настасья, ни на что не надеялась. Вот только Лида долго лечилась, ходила на процедуры, ставила уколы и пила таблетки. И муж у Лиды был, и ждал он терпеливо.
Всю зиму проходила Настасья беременной, а весной родила сына. Он появился в первые дни марта, когда солнце только-только начинало пригревать, темный лес стряхивал шапки снега с веток, а птицы поют резче и пронзительней.
С Петром они прожили еще год, без страсти, ошибочно принятой за любовь, не ругаясь, не ссорясь, стараясь особо не задумываться о жизни друг друга. Понимали, что связаны лишь маленьким сыном, что сквозь пальцы просочилась их встреча, да и последняя Настасьина красота так приглянувшаяся Петру, осталась там же, где то в том времени, возле "темного леса".
Из города приехала сестра с мужем. Навезли подарков, одежды для малыша, а для Настасьи - техническое чудо, приведшее ее в полный восторг, хлебопечку. Стальное бело-матовое сокровище от немецких производителей.
Настасья крутилась как белка в колесе, но на удивление не уставала. Сестра помогала с ребенком, да и ее муж, хоть и смотрел с городской брезгливостью на деревенское житье-бытье, но и от него была польза:нанял работников из поселка, чтобы переделали и отремонтировали второй этаж дома, сделав из него просторную детскую комнату.
Настасья не успевала благодарить, Петр смотрел тяжело, сумрачно, прокручивая одному ему ведомые мысли, но тоже, хоть и свысока, говорил "спасибо" и шутовски кланялся.
Год пролетел незаметно, сын рос, начал ходить и лепетать на своем языке. Уже говорил "мама" и готов был сказать и "папа", только отец его, неожиданно для всех, побросал вещи в машину и рванул в город. Может, уехал искать лучшей доли, а может, захотел какой-то мифической свободы. Правда, деньги посылал регулярно, невзирая на то, что таки не расписались, да и сестра помогала. Так что Настасья обделенной себя не чувствовала. А мужчины? А что мужчины? "Им на одном месте скучно, а тут еще и немолодая женщина с ребенком. Зачем?" - оправдывала Настасья своего почти мужа. "Это я как гусыня с гусенком",- смеялась она, глядя, как ее "гусенок" бегает по двору.
Иногда приходил Матвеич, травил байки о дачниках, вдруг, словно с цепи сорвавшихся и понаехавших к ним в деревню. Старые дома продавались, огороды разравнивались. Дачники сеяли газоны, строили беседки и качели. Отдыхали все лето, а осенью разъезжались. И их дома всю зиму стояли пустые и замершие.
Настасья не слушала деда. Думала о сыне, о том, что в аптеках пусто, а сегодня ночью малыш жаловался на ножки. И "Аспирин", и "Меновазин", конечно, не дороги, но помогут ли? И возможно, сегодня уже нужно позвонить Лидке, чтоб нашла хорошего детского врача и проконсультировалась.
- Ну, что ты, Матвеич, - повеселевшим от принятого решения голосом, почти кричала Настасья мужчине в ухо, - летом дети будут приезжать, моему Антохе хоть будет поиграть с кем.
- Ну да, ну да, - соглашался тот, потряхивая головой.
