Читаем Последнее лето в Ильзенге онлайн бесплатно

Сэндзё Киони.

Последнее лето в Ильзенге

Пролог. 2044 год.

Площадь, несмотря на сумерки, или, наоборот, благодаря привнесенному ими налету интимности, была переполнена молодежью, словно поднос - горохом. Огни магазинов по периметру, молочно-белые неяркие фонари, парочка фонтанов, а в центре памятник, который всегда поражал заезжих путешественников своей солидностью: его массивность подавляла, теперь таких уж не делают... Молодежь, одетая пестро - местами косплей, местами отживающая свое вторая волна унисекса, - эта молодежь вела себя шумно, напористо и агрессивно, как и подобает золотой когорте юношества в просвещенном городе Европы.

- Атанас! Атана-ас! Ну послушай, давай возвратимся в "Сахозу"! Мне эта затея с самого начала не понравилась! - Черноволосая миниатюрная девушка, подняв на спутника карие, с поволокой, глаза, безостановочно теребила его за рукав. - Атанас!

- Гюль, подруга... - ее долговязый спутник флегматично покачал головой. Твои причуды сведут с ума кого угодно.

- Только не тебя, твердокаменный! - обозлилась "подруга". - Я так понимаю, ты отказываешься? - Атанас усмехнулся. - Какого черта! - возмущенно начала Гюль, однако сейчас же настроение ее переменилось, и она продолжала все более жалобно:

- Это неправильно, смертный должен подчиняться своему хозяину, а ты... Я могу убить тебя, в конце концов!

- Ну, убьешь ты меня, - по-прежнему ровным и несколько скучным тоном возразил болгарин, - и кто другой согласится терпеть твой скверный характер? Ручаюсь, что я уникален.

Гюль надулась и замолчала. Она стала вампиром лишь полгода назад, по внезапной прихоти, и Атанас пока не убедил ее, что правила, регулирующие жизнь клана, изобретались не ради красного словца. Сам-то он сызмальства вращался в среде бессмертных и четко знал, как полагается вести себя с нежитью. Вот и сегодня, когда они встретили в "Сахозе" старшего, Атанас вел себя подчеркнуто почтительно. Заинтересовавшийся ими вампир был не из тех иерархов, что известны всем от мала до велика, однако чувствовалась в нем немереная сила вперемешку с глубокой проникновенной печалью, совершенно не свойственной нынешним Нимани, Виллабранка, Шрагелям и прочим семейным общинам. Незнакомец посоветовал девушке и ее спутнику прогуляться на центральную площадь, где они могут наткнуться на образец идеального апостола - так и сказал, Гюльшаян даже втихомолку прыснула, представив себе какую-нибудь обветшавшую развалину. Болгарин смеяться не стал, он никогда не подтрунивал над чужим опытом. Что касается Гюль, подчинившейся так же беспрекословно, Атанас недоумевал: своенравная, капризная и порою чересчур жестокая бессмертная, кажется, испугалась как дитя, встретив взрослого сородича.

Вокруг словно в мокрые ладоши захлопали, и стая голубей миновала путешественников, приземлившись в отдалении, у ног седобородого, бедно одетого старикашки, крошившего булку перед памятником. Гюль шарахнулась, выругавшись, - она боялась птиц.

- Вот погань какая!

Старикашка поднял голову и с живейшим интересом уставился на парочку.

- Они вас не испачкают, - мирно сказал он. - А могу отогнать их, если хотите.

Не дожидаясь ответа, он наклонился к копошащейся груде перьев и теплой плоти под ногами.

- На сегодня все, ребятки. Летите домой...

С воркотней и шумом стая взмыла вверх.

- Вы ими управляете? - с любопытством спросил Атанас. И кивок старикашки расставил все по местам.

- Вы - апостол?

- Со стажем, - грустно усмехнулся дед.

- А мы вас искали, - с детской непосредственностью вмешалась Гюль.

- Нам посоветовали поговорить с вами, - пояснил Ататанс. - Один вампир из "Сахозы". Тоже со стажем.

- Ну что ж, присаживайтесь, - они сели на парапет спиною к журчащим струям воды. Дед по-братски разломил остатки хлеба, протянув часть Атанасу. - Хотите? - Атанас поблагодарил.

- Итак, - рассеянно сказал их новый знакомый, жуя, - когда-то по прихоти судьбы я оказался одним из первых апостолов...

- Ерунда! - уверенно возразила Гюль. - Апостолы всегда шли бок о бок с нашим племенем.

- Ошибаетесь, милая, еще пятьдесят лет назад их были единицы. Это, как и многие другие новшества, идея мейстера. Догадывался ли он, что иметь спутника войдет в моду?

- Нам никогда не расказывали ни про какого мейстера, что вы нам голову морочите? - склочно заявила юная бессмертная. Атанас благоразумно промолчал, до него доходили путаные слухи, заставлявшие болгарина поверить услышанному.

- Тем не менее, он существовал, - с прежней безграничной терпимостью ответил старик, - и был отцом целого клана. Глигору, конечно, выгодно, чтобы об этом позабыли, хотя сам-то Глигор, я уверен, не забыл... Равно как и Жюли, и Наби, и Алекс.

- Вы... - Гюль был впечатлена, - вы говорите о старших так, словно близко знакомы!

Дед басисто расхохотался.

- Будь я чуть ближе знаком с Глигором Нимани, не сидеть бы мне сейчас рядом с вами, милая татарочка!

- И что же этот мейстер? - Атанас вернул разговор в прежнее русло. - Вы о нем хотели рассказать?

- Не только. Судьба свела меня с вампирами в 2001 году, это было последнее лето мейстера, - а всего он прожил их четыреста. Там ошивалось еще много народу - тех, кто любил его, и тех, кто ненавидел.

- Интересно... - прошептала Гюль. - Вы расказывайте, рассказывайте!

- Не представляю, - вмешался Атанас, - каким должен быть вампир, живущий так долго?

Старик ответил медленно, запинаясь, словно извлекая из памяти давно похороненные метафоры.

- Его лицо напоминало о пугливой осторожности дикого зверя, плоть была горячей как плавящийся воск, а ладони - такие узкие, что ими можно было резать хлеб... - он испустил глубокий вздох и, улыбнувшись, поскреб в бороде. - А, впрочем, давайте по порядку.

Лицо старика изменилось, он будто бы прислушивался и приглядывался к событиям сорокатрехлетней давности. Гюль в нетерпении елозила по парапету. Атанас, переглянувшись с ней, чуть заметно покачал головой, но тут дед бодрым, окрепшим голосом завел повествование, и парочка немедля обратилась в слух.

- Приключение началось для меня в тот момент, когда я сквозь ночь и дождевую воду, очертя голову, ехал в автобусе на поиски пропавшего без вести отца...

Погребальная песнь.

Смиренно тело мы хороним

до знака Божьего суда,

до дня, когда к Его ладоням

сойдется мертвых череда.

В земные недра и глубины

ушел покойный, отмечтав,

затем, что тело - цвета глины

и с прахом схож его состав.

Душа, обласканная светом,

спешит к познанию основ

и с Божьей милостью заветом

от всех очищена грехов.

Так воздается щедрой мерой

за труд, страданья, нищету.

Умрет, но выйдет из пещеры

уподоблявшийся Христу.

Пускай с Всевышним воедино

слилась душа, а тело спит

не в прах и не в речную глину

Господь его преобразит.

Земная жизнь была убога,

зато во мрак его очей

заглянет вечность, солнце Бога

в венце из пламенных лучей.

А мы, научены усердью,

молясь, уйдем по одному,

без страха встретившись со смертью,

уже открывшейся ему.

"Пусть кровь смеется в наших венах".

- Следующая остановка - Ильзенге... Конечная! - объявил водитель автобуса, и мотор, натужно ворча, вновь погнал старую машину в маслянисто-черную ласковую ночь. В салоне не осталось народу, кроме двух таможенников, ехавших из отпуска на службу - неподалеку уже проходила граница между Венгрией и Чехословакией. Таможенники посапывали, свесив головы, и было так тихо, что Бендик слышал, как чавкает, проседая, грязь под колесами, как колеса эти с натугой вертятся, готовые в любую минуту завязнуть, и как шипит и пузырится, пенясь в невидимых лужах, теплый, под стать этой ночи, дождь. "Да, от Мохача, конечно, далековато... - подумал Отон. - Зачем понадобилось отцу забираться в такую даль?" Автобус дернулся, минуя очередной ухаб, отражение в давно не мытом стекле качнулось в точности как Отон Бендик; кроме собственного смутного двойника смотреть было не на что. Молодой человек со скукой поглядел вперед, где перед тенью шофера плясал рассеянный свет зажженных фар, в начале путешествия бодро рассекавших темень, а теперь непоправимо завязнувших в мороси, - и в этот момент водитель за темной полупрозрачной перегородкой резко вывернул руль влево и дал по тормозам. Автобус опасно накренился, поехал куда-то вбок, пугающая невесомость неизвестности длилась несколько мгновений, а затем Отон понял, что они все-таки устояли; мотор шумел уже без надрыва, успокаивающе, и водитель, успевший - интересно, когда? - покинуть свою кабину, объяснялся снаружи с группой молодых людей. Бендик вывернул шею, пытаясь разобрать по жестам, о чем говорят. Кажется, суровый шофер с достоинством оправдывался, ему лаконично отвечала невысокая фигурка с зонтом в руках, потом спорившие обернулись и дружно заглянули под кузов машины, заляпанный теперь грязью аж по самое стекло. Фигурка под зонтиком повелительно взмахнула рукой, водитель поспешно влез в кабину, а компания споро, но без лишней суеты взялась за борта автобуса и покатила его вперед. Бендик даже не успел удивиться, что водитель не попросил пассажиров выйти, как возвращенный на взлобье автобус уже снова заурчал, заплевался ошметками грязи из-под колес и гостеприимно раздвинул двери перед незнакомцами, прежде чем рвануть с ветерком. Ошалевшие таможенники жарко спорили позади свистящим полушепотом, но, завидев компанию Бендик насчитал десятерых, - замолкли и откинулись на сиденья. Шофер знай себе набирал скорость; оглянувшись на оставленное место, Отон успел мельком заметить покосившуюся остановку - видимо, здесь тормозили только по требованию или при наличии пассажиров.

Компания подобранных шофером незнакомцев тем временем шумно расселась по салону и затеяла странную беседу по-немецки, смысла которой Отон упорно не разбирал, потому что каждый из молодых людей ухитрялся одновременно отвечать нескольким другим, развивающим явно собственные темы.

- ...знаешь, от этой аутентичности меня уже подташнивает потихоньку!

- ...а я слышал, что ты опять перевел в особняке всю бумагу, Алечка, у тебя словесное недержание?.. Но-но, уважь папу, убери свои грабли подальше!

- ...главная его ошибка в том, что он считает себя мессией, не имея прав на это...

- ...Обана! Я, кажется, оставил Филькину гитару в супермаркете!

- ...надеюсь, в Ильзенге есть хоть какая-нибудь готовая еда! я просто подыхаю с голодухи!

- ...посмотри на это с другой стороны, не забывай, ты тоже судишь предвзято...

-...и как-то за один век он кокнул штук пятнадцать своих потомков...

- ...мука, мясо, лук, помидоры, перец, масло... не вижу масла... А соль мы купили?

- ...Рахиль, милая, не тормоши мейстера, пожалуйста, лучше садись ко мне...

- ...а в том издании у него была презабавная опечатка...

Под разницу звучания их голосов Отон незаметно задремал и сквозь дрему слушал их, как артистов в опере; голоса, разные по тембру, но одинаково красивые и сильные, словно исполняли все вместе какую-то виртуозную партию. Вырвало его из дремы неожиданно прозвучавшее имя - имя его отца. Отон вздрогнул и выпрямился в кресле.

-...он уже перешел к береговым розам, ну, знаете, к этим пепельно-розовым. Планирует на следующий месяц разбить под новые сорта еще один участок около сиреневой беседки. В общем, нашему Хайасинту работы хватает. - Говорила узкоплечая хрупкая девушка, беловолосая, с изумительно тонкими чертами лица. Голос у нее был хрипловатый, спокойный, заставляющий прервать дела и прислушаться. После ее слов разговор у компании опять перекинулся на какие-то запредельные для Отона темы.

- Любопытно, правдиво ли это предсказание... - задумчиво начал юноша лет восемнадцати, очень красивый в профиль; но, когда на краткий миг он развернулся в сторону Отона, тот вздрогнул при виде черной повязки, пересекавшей правую сторону молодого лица.

Второй, самый крупный в компании, пренебрежительно махнул рукой, светловолосый рядом с ним пожал плечами.

- Мои сны не говорят ничего определенного, - ответил он, - их можно толковать и в одну, и в другую сторону... чем тут некоторые и занимаются, юноша с усмешкой покосился на двух женщин - блондинку и рыженькую, стоящих в обнимку на ступеньках автобуса. Рыжая вспыхнула и сердито тряхнула волосами, однако блондинка всего лишь презрительно фыркнула и сделала в адрес светловолосого парня неприличный жест.

- Я, по крайней мере, сплю мирным сном, - звонко и насмешливо добавила она. - А тебе, Йортлунн, не дают покоя лавры мессии.

- Полегче, Ирен, Алекс, друзья мои, - пресек разгорающийся спор молодой мужчина в очках, которого Отон выделил сразу по мягкому бархатистому баритону. - Каждый волен придерживаться своей точки зрения.

- Это мы и без тебя знаем, - не сдавалась блондинка. - Придумай что-нибудь поумней да позаковыристей, Кази!

- Начинается... - смущенно пробормотал темнокожий юноша, девочка лет десяти у него на коленях заелозила, засмеялась и обвела лица спутников довольным взглядом.

- Несмотря ни на что, - ее серебристый голосок звучал подобно колокольчику, - и мы, и вы рады, что собрались вместе.

- Да уж, радости - полные штаны! - Ирен взяла пониже тоном. - Все прочие отдыхают или мрут от зависти. Что ты лыбишься, Эрнё, я серьезно говорю!

Последний в этой компании, подросток - Отон сначала не разобрался, мальчик это или девочка, - улыбался краешками губ, прислушиваясь к спору; голова его покоилась на плече цыгана - того, который был крупнее всех и небрежно отмахивался от реплик одноглазого.

Подросток, не меняя позы, процитировал что-то по-венгерски и добавил:

- Это ведь не Джас выдумал.

- Я захватила Хэролда, так что можно все проверить, - сердито, как показалось Отону, вмешалась в разговор рыжая подружка Ирен. - И давайте сейчас не будем об этом!

- О, великий Хэролд! О, эра компьютерного разума! полушутливо-полураздраженно подхватил одноглазый. - Давайте правда не будем!

В беседе образовалась неловкая пауза, и нити недосказанных фраз повисли в воздухе, подобно разорванной паутине. Поколебавшись, одноглазый попросил почти заискивающе:

- Спой нам, Эрнё. Пожалуйста.

Тогда в воздух тихо-тихо, не громче дождя за стеклом, пролилась песня.

- В сплетеньях светлых веток лип

угас охотничий призыв.

Однако мудрых песен стаи

в кустах смородины порхают.

К чистому негромкому сопрано подростка присоединился баритон того, которого назвали Кази, вслед за ним вторым голосом включилась блондинка.

- Пусть кровь смеется в наших венах.

Лоза с лозой сплелись невинно.

Красиво небо, словно ангел.

Лазурь сливается с волною.

Вся компания подхватила пение, настолько самозабвенное, что становилось ясно: этим десятерым брезжит за словами Артюра Рембо какой-то иной, только им одним понятный смысл. Они пели, достигнув крещендо:

- Я выхожу. Коль солнце ранит

меня лучом, в траву я рухну.

Отон слушал, и солнце, соткавшееся из слов и музыки, - головокружительное, необъятное, - вспыхивало и гасло в его груди. Солнце это немилосердно жгло его запрокинутое лицо с зажмуренными глазами, так что Бендику было вместе и страшно, и хорошо - он знал откуда-то, что такова истинная ласка горящего океана, кажущегося нам звездой, безобидным светилом.