Читаем Лед небес онлайн бесплатно

Первое его воспоминание — лютый холод.

Суровый взгляд отца, рокот его голоса, отражавшийся от стен дворца, бескрайние снежные просторы за их пределами, — из холода был соткан мир, и сложно было представить себе жизнь без холода. Как и смерть, которая никогда не настигнет уроженца небес.

Его нарекли Иммануилом. И из холода он был создан миром, хотя отец так не считал. Отец не был создателем мира, но мнил себя создателем сына, и принимал порождение свое не за спасителя из преданий, а за дьявола.

И не ошибался.

Лишь став для отца дьяволом, Иммануил спасет от него мир.

Искусство лжи он впитал с молоком матери, которую никогда не знал. Холод — не только первое, но и единственное его воспоминание о детстве. Холод его матерью и был, и иного внутри него не было ничего.

Иногда ему чудилось, будто он что-то о матери помнил, но образ печальной женской улыбки, мимолетный и хрупкий, растворялся в морозном духе, поскольку сам от холода был отдален.

О его матери шептались дрожащие слуги, и не сразу Иммануил осознал, что дрожали они не от холода, а от страха — страха перед сыном и перед отцом. И сына, пожалуй, страшились больше, хоть и молились на него. Ведь на небесах, в обители смерти, никто никогда не рождался, пока не появился он.

Эти же слуги ему ненароком поведали, что отец, называющий себя богом, был простым человеком, занявшим пустующий божий трон; как и поведали, что матерью Иммануила была душа, попавшая к лжебогу в плен.

Наставники ему об этом не говорили. Наставники твердили, что отец — истинный творец небес. Творец этого морозного Рая, в котором они обитали, — блаженство смерти в вечной зиме! — и Ада, где грешников на муки обрекали.

Наставники не лгали, но лукавили, и это был самый значимый их урок. Урок притворства. Искусства лицемерия, которым владели все дворцовые слуги, и в котором он их всех превзойдет.

Его рождение называли чудом. Чудом, сотворенным богом и доказывающим его права на престол.

Его называли чудовищем, нарушившим все законы небес. Если он умудрился родиться, на что он способен еще?

Им восхищались, перед ним трепетали, его боялись и ненавидели. И прежде всего — отец. Только ненависти и страха было больше в нем, чем в ком-либо другом.

Обретший на небесах бессмертие, он не намеревался уступать свое место, и не нуждался он в наследниках. А сын — проклятое дитя, сотворенное живым в мире мертвых, — был главной угрозой его власти. Того, кто на земле не умер, невозможно убить на небесах, того, кто мертв — на земле не убьешь, а Иммануил был живым мертвецом, с которым нигде ничего не сделаешь; в этом бог убедился сам.

Несмотря на ненависть и страх, отец не хотел растить из чудовища врага, и пытался завоевать если не его любовь, то хотя бы верность. Но взращенный лицемерностью Иммануил видел отца насквозь, сохранив непроницаемой собственную маску.

Иммануил не испытывал к нему никаких чувств, если не считать презрения. Отец, рассказывая ему о небесах и божьем долге, не собирался разделять с ним бремя, а оказывал ему так честь. Сыновье имя извергалось из его уст проклятьем, и каменные стены, впитывая его, еще сильнее холодели.

На небесах не было холоднее места, чем обитель бога, и кого-то холоднее, чем бог.

Иммануил не выносил отцовского холода — это был не тот холод, что сотворил его. Холод родного мира оберегал его и согревал, а отцовский — был враждебным и отторгал. Потому что отец не имел никакого отношения к миру, которым пытался владеть, и, будучи самозванцем в нем, он боялся того, кто был им рожден.

И не зря испытывал бог страх.

Иммануила загробный мир признавал. Льнул к его ногам, собирался у него в руках, обнажался перед ним, открывая свои тайные тропы и бреши; мир признавал своим хозяином Иммануила, отчаянно свергая Элохима. Небеса наполняли сына какой-то странной силой, рвущейся наружу, но, неопытный и обескураженный, тот не понимал, что с ней делать.

Иммануил никому не говорил об этом странном чувстве, но отец будто догадывался сам. Чем больше сын наполнялся силой, тем больше нервничал лжебог, словно часы, отсчитывающие последние мгновения его правления, шли у него перед лицом.

Он запретил Иммануилу покидать территорию дворца. В нескончаемых лесах снега все равно заняться нечем, а в Ад или Чистилище тебя, сынок, сопроводят наставники, когда час тому придет. Наслаждайся Раем и не думай ни о чем.

Мир его хозяина сужался до стен дворца и окруженного забором сада, что оберегали статуи земных богов, почитаемых отцом. Статуи полюбились Иммануилу тем же, чем внушали ужас, и у них — стылых, вечно искренних и вечно лживых, — он перенял многое.

Просторы, зиявшие меж кованых ажурных прутьев, будоражили его нутро, а сила мира трепетала, утягивая душу в даль вечного мороза — там был ее исток, и там он понял бы ее природу. Но стража неотступно за ним следила, как неотступно стерегла отца, и Иммануила это удивляло: что может божьей власти угрожать среди пустынного множества лесов, где быть жизни не должно?..

Но не только даль мороза звала его.

— Зима — период в живом мире, когда стоит погода, которую мы наблюдаем здесь.

— А какая еще есть погода на земле?

— Весной тают снега, и из-под них показывается трава. Летом тепло сменяет жара. А осенью жара остывает, готовя землю к мертвой зиме. И потому, что мы в мертвом мире, у нас вечно царит зима.

— А тепло из себя каково?

— Отсутствие холода — таково оно.

Как просто! Наставники, приходящие из богатого и разнообразного живого мира, находили его вопросы глупыми, а свои ответы — очевидными. Но отсутствие холода было неведомо Иммануилу, как и отсутствие света, названное ночью, он себе вообразить не мог; он бывал в самых темных уголках дворца, но не под черным небом, полным звезд.

Не знавший никогда тепла, он жаждал его почувствовать. Не знавший ночи, он жаждал тьмы. И мир живых манил не меньше родных ледяных просторов, ведь он тоже был для него родным.

Час пришел тогда, когда Иммануил остановился в росте. Юным мужчиной он замер навечно, — весь дворец наблюдал за его взрослением! — и зрелость позволяла ему узнать правду об Аде.

Но Ад был не только там, куда везли поездами грешников. Истинный Ад был здесь, в сердце Рая. И он понял это, пока не пробил час.

Почему его пускают в один лишь сад, а обойти дворец вокруг ему не позволяет стража? Что за стенания приглушенным гулом раздаются из-под земли? Почему иногда его в спешке уводят с прогулки, будто пытаясь что-то — или кого-то, чей крик доносится с обратной стороны дворца, — скрыть? И почему так дрожит его душа, мертвым миром переполненная?

Поймав момент, он ускользнул от неусыпных надзирателей, не заподозривших о его побеге. Так он будет ускользать и впредь. Так он ускользнет тогда, когда порвет все узы, и до принятия этого решения оставались жалкие минуты, отсчитываемые незримыми часами в безумной голове отца.

Иммануил вернулся в сад, из которого его недавно увели. Как ни старайся скрыться, свидетель будет хоть один — а его уличили многие, но не из числа живых. Свидетели его терзаний и душевных мук, которых, как покажется некоторым после, у него быть не могло, и учителя, превзошедшие всех лучших. Не одобрявшие и не осуждавшие его порыва, статуи напомнили ему о том, к какому он облику стремился. Переняв их спокойствие и вечную, не поддающуюся страху силу, он сжал кулаки и обогнул дворец вдоль забора.

Крики издавали духи. Стражники вереницей их тащили к обнаружившейся здесь двери и толкали их, сопротивлявшихся, внутрь. Духам причиняли боль, — она отдавалась глубоко в Иммануиле, — но кричали они не от нее, а проклинали бога. Когда дверь, закрывшись, оборвала их возгласы, от них кожу, как и душу, заколол неведомый мороз.

Стражники, выполнив задачу, цепко осмотрелись, но наблюдатель, притаившийся в кустах, был ими не замечен. Убедившись, что никто не сунул в эту часть дворца свой нос, они ушли, и их напарники, встречавшие пленников внутри, покинули это место вслед за ними.

А духи всё стенали в унисон с его душой, но их было не услышать ухом.

Раздумьям Иммануил не предавался; незапертая дверь, скрипнув, поддалась. Его поглотила темнота, рассекаемая скудным светом, проникавшим сквозь решетки окон.

Эту часть дворца всю жизнь от него скрывали, и теперь, спускаясь в ее подземные проходы, он трепетал, а его душа, внимая неслышным стонам узников, к ним его влекла. Утешить. Поддержать. Объединиться. Защитить. Но, очутившись в коридоре с множеством дверей, он выбрал источавшую не стоны, а безмерный мрак, и на пути его замко́в не встало.

Что же это? Рассеянность всех стражников? Чей-то коварный план? Или же это мир заботливо распахивал перед властителем двери, расчищая ему дорогу?

А, может, нужды запирать камеры не было и вовсе, потому что клетки, расположенные у их дальних стен, сами надежно запирались. И потому что те, кто был в них заточен, не были в состоянии передвигаться.

Иммануил, сглотнув, подступил к решетке, заприметив в ее тенях неподвижный силуэт. Унимая проснувшуюся тревогу, он примерял личины статуй на свое лицо, — это всегда его спасало.

Он не знал наверняка, но сразу понял, что узники — души умерших на земле людей. Хоть это и для них существовал мир мертвый, Иммануил их прежде не встречал: все слуги были живыми подобно богу, который будто знал, что сын, наполовину мертвый, будет тянуться к мертвецам. И однажды уйдет с ними.

— О, и сразу посетитель? — Зычный голос духа, полный яда, пронесся по стенам из ледяного камня. — А как же трое суток, предоставленные на раскаяние? Впрочем, начинай. Все равно раскаяния не дождетесь.

Иммануил невольно дрогнул. Он не ожидал бесстрашия от узника, отчаяние которого его изводило.

— Я… — Он растерялся. О статуях всегда помни. — Не за раскаянием сюда пришел.

А за чем же он пришел? Чем он поможет несчастным духам, запертым по отцовской воле? И достойны ли они свободы? Но загробный мир, клокочущий в нем, не оставлял сомнениям и шанса. Он должен что-то для них сделать, потому что призрак — сущность его нутра.

Узник, по-прежнему сидевший неподвижно, сощурился, вглядываясь в навестившего его юнца, и полумрак расступился перед таким же долгим взглядом принца. И тому открылась ужасная картина правды: конечности пленного были сломаны.

— Полюбоваться пришел, что ли? — беззлобно, но устало фыркнул пленник. — Деянья бога, которому ты молишься, перед тобой во всей красе.

Иммануил вплотную приблизился к решетке.

— Я не молюсь и не верю в бога, пусть и наяву встречаю его. Я ведь знаю, что мир существовал до него и будет существовать без него.

— Хм-м-м… — протянул заинтригованно пленник. — Не встречал я прежде во дворце смельчака, вслух признававшего господа самозванцем. Кто же ты такой? И чего от меня хочешь?

Душа ныла о своем сородиче. Чем ближе муки призраков — тем громче оплакивал их мир и тем рьянее рвалась его мощь наружу, собранная в руках принца.

— Кто я — пока неважно, — отозвался Иммануил стонами всех мертвецов и в необъяснимом порыве приложил ладонь к изувеченному лицу заключенного. Вот, куда отчаянно рвалась сила. К чужой боли, которую унять стремилась. — Имя мне — Иммануил. Я хочу помочь тебе. Вам всем. Но я не знаю всей правды о боге — ее от меня скрывают. Расскажешь?..

И чужая боль развеялась под прикосновением Иммануила, его собственную облегчая. Дотянувшись через прутья до вывернутых рук, он и их избавил от неподвижности и мук.

Узник замер, широко распахнув глаза. Не дождавшись, когда он оправится от впечатлений, — и не дождавшись, пока оправится от пробудившейся силы сам, — Иммануил сказал:

— Пока — руки. А если согласишься все мне рассказать, то встанешь и на ноги.

Моргнув, узник рассмеялся. Никогда прежде не слышала тюрьма такого чистого, заливистого смеха, свободного от отчаянного безумства.

— А ты, парень, просто нечто, далеко пойдешь!.. Да и подкупить умеешь.

Иммануил, вжившийся в роль статуи, не смутился. А мир возликовал, наконец в нем воплотившись.

— Так и быть, малец, внимай. Для начала услышь мое имя, коль свое назвал. Когда-то Минкаром меня нарекли.

Элохим воспевал справедливость, а посланником и воплощением ее называл себя, и даже имя это из множества имен бога он взял себе неспроста. Грешники должны быть наказаны, а праведники — вознаграждены. Он обращал чье-то посмертие адом, а кому-то даровал покой, и поезда ходили по его воле. Он вершил судьбы и упивался тем, как справедлив. Тем, что сам устанавливал этой справедливости рамки. Тем, что ее подчинил. Тем, что мог оправдать ею все ужасы, что творил.

И справедливости в этом не было. Лишь властолюбие.

О том, что же такое Ад, гадали не только живые, но и все обитатели загробного мира, для которых Ада изначально не существовало так же, как и райского сада.

Минкар оказался душой, не знавшей ни Чистилища, ни Ада, но в Раю успевшей настрадаться. Он поведал Иммануилу о том, как духи наслаждались загробной жизнью, об их безгрешности в ее священной обители; о ночи, полной звезд, и о весне, сменявшей здесь когда-то зиму. И о том, что всего этого не стало, когда Элохим возомнил себя богом. О проклятье вечного холода, которое новоявленный бог наложил на всех мертвецов, объединившихся в войне против него.

Иммануил, пусть и не считался с отцом, в рассказ Минкара поверил с трудом. Как представить себе весну, если ничего, кроме вечной зимы, не видел? Как представить ночь, если на его веку она ни разу не порабощала небо?

Но мир, собранный в нем латающей раны материей, вторил рассказу Минкара, и Иммануилу ничего не оставалось, кроме как выполнить свое обещание и поставить заключенного на ноги.

— Если захочешь присоединиться к нам, малец, мы с радостью тебя примем, — с загадочной улыбкой изрек Минкар, но божий сын, смятенный открывшейся истиной, не ответил.

А потом Минкар каким-то образом исчез из запертой клетки — Иммануил не давал ему ключей — и прихватил своих заточенных людей.

Никогда еще дворец так не содрогался от божьего гнева. Элохим рвал и метал, срываясь на страже, и ничуть не стеснялся того, что его мог услышать сын, оберегаемый от правды; и до сына дошли все его речи, из которых следовало то, что Минкар был предводителем противящихся богу духов — и ускользнул прямо у него из рук, вырвав близившуюся победу.

Рассказ пленника отец подтвердил сам.

Иммануил восхитился Минкаром, сумевшим сбежать и освободить товарищей, но не был уверен, что хотел примкнуть к нему — а приглашение никак не покидало дум.

От отца он держался на расстоянии, не переча ему и не ластясь. Элохим, узрев молчаливую покорность в этом, возомнил, что чудовище ему поддалось, и приблизил к себе его. Устройство созданного богом мира, мира небесных железных дорог, вскоре полностью открылось Иммануилу, — сам же мир распахнулся перед ним давно.