Читаем Гарантия безопасности онлайн бесплатно

Действующие лица этого романа — наши современники, и заняты они проблемой, уже вошедшей в нашу жизнь. Над этой проблемой ежедневно ломают головы государственные деятели, дипломаты и военные США, СССР, Великобритании и всех остальных стран мира. Эта проблема равно мучает людей как доброй, так и злой воли, годами бьющихся над ней, но ни те ни другие не нашли ей решения.

Хотя чудеса науки и техники давно уже взнузданы в упряжь системы военной обороны Америки, люди в большинстве своем не имеют представления даже о той толике этих чудес, какая была рассекречена и сделалась предметом открытого обсуждения в научно-технической периодике и литературе. Отсюда и парадокс: художественное произведение, построенное на рассекреченной информации, воспринимается непосвященным как научно-фантастическое предвидение, а знатоком — как вчерашний день.

Авторы не имели доступа к закрытой информации, но позволили себе некоторые вольности с информацией уже рассекреченной. По большей части эти вольности сводились к приданию больших мощностей и возможностей системам вооружений и средствам управления ими. Таким «усовершенствованным» системам давались видоизмененные или полностью вымышленные названия. События, изложенные в романе, представляются как бы происходящими в 1967 году.

Эта книга — не исследование. Она не ставит целью выявить какие-либо конкретные огрехи нашей обороны. Пожалуй, она ставит куда более серьезную задачу. Ибо изрядное количество специалистов согласно в том, что война, толчком к началу которой послужит случайность, вполне возможна и что возможность эта возрастает по мере возрастания изощренности человеко-машинных комплексов, которые и составляют нашу оборонительную систему. Недели не проходит, чтобы знающие специалисты, ответственно воспринимающие свои обязанности предупреждать и информировать общественность, не выступали со все новыми обоснованиями подобной тревоги. Более того, достоянием общественности стали сведения о чрезмерно большом количестве кризисов, когда мир оказывался на грани термоядерной войны, пока командующие стратегическими вооружениями генералы пытались установить принадлежность неопознанных объектов на экранах своих радаров.

Таким образом, та часть сюжета нашей книги, которая кажется наиболее вымышленной — то есть основная поставленная проблема и ее решение, — оказывается на деле наиболее реалистической его частью.

Свойства математических формул, человеческой натуры и созданной человеком техники таковы, что, увы, делают наш сюжет «былью». Может, беда и не придет именно тем путем, что описали мы, но законы вероятности уверяют, что в конечном счете она придет так или иначе. Логика же развития политических событий заставляет думать, что, когда беда нагрянет, нам только и останется, что выбирать из возможных несчастий.

Юджин Бердик

Харви Уилер

Питер Бак подошел к входу в Белый дом с Пенсильвания авеню. Стоял обманчиво ясный день ранней весны. Блестел белый обелиск памятника Вашингтону. Туристы пробегали по Белому дому рысцой. Мимо проносились служебные лимузины. Стекла окон были подняты, пассажиры на задних сиденьях просматривали бумаги, воротники их пальто были подняты тоже. Воздух был кристально чист и напоен солнцем, но холоден.

Бак нередко испытывал желание смешаться с толпой, прошвырнуться по Моллу, забрести в Смитсоновский музей, собственными глазами осмотреть изнутри Капитолий и посидеть на галерее для публики в зале заседаний сената, посетить Верховный суд в понедельник — день, когда выносятся постановления. В общем, вновь ощутить себя новичком, которым он годы назад и приехал в Вашингтон. С легкой грустью Бак понял, что пал очередной жертвой извечной болезнии: любому туристу доводилось видеть в Вашингтоне больше, чем ему. Но сегодня он был рад, когда подошел к будке постового у входа в Белый дом, и уже предвкушал, как расположится в своем тепло натопленном кабинете.

В маленькой деревянной будке дежурил Горшок, человек жилистый и тощий, наживший, однако, за 16 лет службы в охране Белого дома круглый животик. Спортом он не занимался, но в силу каких-то таинственных законов физиологии его лицо и руки оставались тощими. Выглядывая из оконца караульной будки, он казался хрупким и даже каким-то недокормленным. Стоило шагнуть за порог, как это ощущение тут же исчезало: вид у него был ну точно пушечное ядро проглотил.

Настоящего его имени Бак не знал. Так повелось в Белом доме: охранники должны знать всех, но мало кому из остальных служащих случалось знать по имени охранников. Тощий, Горшок, Индеец, Резанный, Шеф, Сфинкс — так гражданский персонал Белого дома нарек охранников (так охранники и были известны), и Бак ни разу не слышал, чтобы кого-либо из них называли по имени.

Горшок вышел из будки, кивнул Баку, окинул взглядом его кожаный «дипломат» и хмыкнул.

— С ветчиной и сыром? — спросил Горшок.

— Мимо, — усмехнулся Бак и раскрыл «дипломат», показывая два яблока, картонку с кефиром и завернутую в вощеную бумагу цыплячью ножку. — Платите.

Горшок порылся в кармане, выудил десятицентовик и положил его Баку в ладонь.

— Стало быть, сегодня я дал маху, — сказал Горшок. — А знаете, какой у нас счет, господин Бак? Из девятисот тридцати двух пари я выиграл пятьсот одно, а вы четыреста тридцать одно. Что бы это, по-вашему, значило, а?

— А кто его знает? — ответил Бак.

Улыбнувшись Горшку, он пошел дальше, но вопрос постового вызвал раздражение. В эту игру они играли уже более трех лет. Просто невероятно, как это Горшок засек, что Бак начал полнеть и стал носить с собой в Белый дом диетический завтрак. Давным-давно шутливым тоном он рассказал, какого рода диеты придерживается, и Горшок начал угадывать, что именно Бак каждый раз несет в портфеле. Постепенно отгадки переросли в пари, пари затем приобрели весьма серьезный характер и стали значительнейшим событием для обоих. Сегодня Горшок проиграл впервые чуть ли не за целую неделю. Пытаясь обвести его, Бак научился Бог знает какой изощренности в приготовлении завтрака и просил Сару, свою жену, покупать ему то редкие сорта колбас, то фаршированные салатом яйца, а иногда и бутерброды с икрой. Как-то раз шутки ради Бак поехал в один из самых дорогих магазинов Вашингтона и купил баночку консервов из мяса кенгуру, но, достав из портфеля экзотический сандвич и увидев выражение лица охранника, понял, что несколько вышел за рамки установившихся правил игры. Десять центов Горшок заплатил, но в глазах его сверкнул лед.

Бак вошел в Восточный вестибюль, кивнул Индейцу, повернул налево и вошел в свой кабинет.

Раскрыв «дипломат», быстро переложил еду в левый нижний ящик стола, затем достал «Вашингтон пост» и положил на стол. Защелкнув портфель, поставил его в угол за вешалкой. Затем уселся за стол. Как обычно, ровно посреди стола лежали оставленные рассыльным полчаса назад «Правда» и «Известия», а также очередной номер «толстого» русского литературного журнала.

Бак начал читать советские газеты. Читал он их невероятно быстро. И, читая, то есть делая то, что проделывал уже сотни раз, испытывал ощущение гордости. Ибо знал, компетентно и не крича об этом, что был в числе трех лучших переводчиков с русского в Соединенных Штатах. Может, у Рискинда в университете Беркли чуть-чуть получше произношение, но и все тут. А уж в том, что переводит лучше Уоткинса из Пентагона, Бак даже и не сомневался. Всем же остальным американским переводчикам с русского до них троих — как от земли до неба. Даже лучший после них троих знаток русского в Америке — а это, пожалуй, Хейвен из Колумбийского университета — и тот не стоит к ним ближе.

Не без злорадства Бак припомнил, что на недавнем заседании Ассоциации по изучению славянских языков Хейвен дважды в одном докладе неверно привел русское слово «папизм». И только Рискинд, Уоткинс и сам Бак заметили ошибку. Переглянувшись через зал, они обменялись улыбками, еле заметно покачав головами. А кроме них, никто нюанса и не понял.

Специалистом же в области русского языка Бак стал совершенно случайно. В пятидесятых, в самом начале корейской войны, когда ему было двадцать два, его призвали в армию. Ко времени призыва он учился в колледже, но особой тяги к языкам не испытывал. Намеревался выучиться на инженера. Однако, проходя отборочные экзамены в армии, проявил лингвистические способности и очутился в Монтерее, в военном институте иностранных языков.

Дальнейшее развитие событий привело Бака в изумление. К концу первой недели обучения он оторвался от своей группы месяца на два. Преподаватель, русский иммигрант из Казахстана, был ошеломлен. Бак не только быстро овладел русским алфавитом, синтаксисом и особенностями русской грамматики, но и мгновенно воспроизводил любой диалект, на котором к нему обращался собеседник. Две недели спустя он стал своего рода знаменитостью. Русские, преподающие в институте, приглашали его поговорить по-русски, и он тут же начинал отвечать с тем же акцентом, с которым говорили они. Если его собеседник был родом из Грузии, в русской речи Бака начинали звучать грузинские нотки. Если он говорил с ленинградцем — свойственные ленинградцам интонации. Преподаватели внимательно вслушивались, иногда улыбаясь, когда Бак воспроизводил непривычный акцент. Еще неделю спустя Бака отчислили из группы — объяснили, что его присутствие на занятиях деморализует остальных курсантов.

Оставшийся срок обучения в Монтерее Бак прожил как бы двойной жизнью. Первую половину дня он был занят курсом усиленной языковой подготовки, где изучалось все — от древнерусской литературы до современных научных трудов. Во второй половине дня он превращался в объект изучения группой психологов, пытавшихся понять секрет его успехов в овладении русским. Его прогоняли сквозь бесчисленное множество тестов с целью определения способностей, физических и интеллектуальных возможностей и индивидуальных качеств. Результаты же престраннейшим образом свелись к нулю. Бак обладал коэффициентом умственных способностей среднего студента — около 122. Он показал весьма приличные результаты в тестах на реакцию на слова, но память его отнюдь не оказалась лучше, чем у среднего курсанта. Слух же оказался даже ниже среднего. Умение воспроизводить тональность, частоту и уровень звуковых колебаний оказалось феноменальным, но не подкреплялось никакими иными способностями. Психологи одновременно были и заинтригованы, и подозрительны. Все им казалось, что Бак чего-то не договаривает. Один из них выдвинул версию, что в раннем младенчестве на Бака произвел глубокое впечатление некто, являвшийся носителем русского языка. В развитии оной версии он даже подготовил статью, озаглавленную «Показательный пример отложения в памяти полученных в младенчестве языковых навыков». Тот факт, что установить присутствие в детском окружении Бака кого-либо, говорящего по-русски, так и не удалось, на ученого мужа ни малейшего впечатления не произвел.

По прошествии времени, ощутив безразличие Бака к происходящему, психологи начали обсуждать результаты своих изысканий прямо в его присутствии. Он знал до мельчайших подробностей, как трактуются его упражнения с пятнами Рорсгаха, как оценивается его Кус по результатам восьми различных тестов, что показало обследование его потенциальных профессиональных наклонностей, каков его индекс невропатии и насколько он толерантен к двусмысленности. Во всех тестах Бак выдавал стандартно средние результаты.

Бак лишь снисходительно улыбался психологам. Он-то прекрасно знал, что обладал самыми что ни на есть средними способностями. Причин же своих лингвистических успехов не понимал, да нисколько ими и не интересовался.

К концу года Бак говорил почти на всех диалектах русского языка ничуть не хуже любого из преподавателей.

Сначала Бак получил назначение в отдел Пентагона, где переводилась наиболее важная советская военная документация. Иногда давали на перевод документы, выкраденные, как говорили, американскими разведчиками или купленные у шпионов, кишмя кишащих в Гонконге, Берлине и Танжере. А иногда — просто длинные статьи из советских военных журналов.

Бак работал быстро и производительно. Даже опытные специалисты поражались скорости, с какой он переводил запутанные фразы.

«Сержант Бак является своего рода феноменом в нашем отделе, — писал в служебной характеристике его непосредственный начальник. — Он не только безукоризненно владеет русским, но каждый раз, встречая новый разговорный оборот, коими изобилует этот язык, всегда способен предложить неизменно верный эквивалент». Засим следовали еще несколько лестных для Бака абзацев, и характеристика завершалась рекомендацией направить его в офицерское училище, составленной в несколько негативных тонах: «Данного военнослужащего целесообразно направить в офицерское училище, поскольку его виртуозное владение языком заставляет старших по званию испытывать неловкость в обращении с ним как с нижним чином».

Бак чувствовал, что вызывает у коллег настороженность, и понимал почему. Все в отделе интересовались не только русским языком, но и советской политикой, экономикой, руководителями, вооружениями, даже просто русскими сплетнями. Бак же не скрывал, что все, связанное с Россией, ему глубоко безразлично. Его куда больше интересовали маленький красный автомобильчик «МГ», доведенный им до высшей степени технического совершенства, девушка из Джорджии по имени Сара и медленный джаз.

Случались дни, когда весь отдел ходуном ходил из-за того, что кого-то вывели из советского руководства. Сотрудники часами спорили, пытаясь уяснить значение происходящего. Когда спрашивали мнение Бака, тот лишь пожимал плечами: «Ничего не могу сказать». Он вовсе не был невежей, просто — не интересовался. Сотрудники тщательно следили за взлетами и падениями безвестных советских бюрократов, обсуждали проблемы советского сельского хозяйства, спорили с пеной у рта, был ли Сталин марксистом, или оппортунистом. Ощущение же полной непричастности Бака ко всему сначала удивляло, а затем стало невыносимым. Безукоризненные же переводы и то, что ему, единственному во всем отделе, никогда не требовался словарь, популярности Баку не прибавляло.