Читаем Повести писателей Латвии онлайн бесплатно

Харий Галинь родился в 1931 году. Окончил отделение латышского языка и литературы Латвийского государственного университета. Был рабочим сцены, работал в типографии, затем литературным сотрудником районной газеты, редактором в издательстве «Лиесма». Творческий путь начал как поэт в 1953 году. В шестидесятые годы обратился к прозе. В 1968 году вышел сборник рассказов X. Галиня «Распродажа смерти», в 1972 году — книга «Караси ловят щук», тематически и сюжетно продолжающая первую. Проза X. Галиня в значительной степени автобиографична.

X. Галинь умер в 1983 году.

Грузовик был с тентом, и из кузова была видна лишь убегавшая назад полоса дороги, такая же, как и десять, и двадцать километров назад. Но вот промелькнула раскидистая черемуха с двухэтажный дом вышиной, и я вдруг понял, что, даже закрыв глаза, смогу назвать здесь каждый поворот и каждый хутор, и невольная дрожь пробежала по телу.

— Замерз? — спросила сидевшая рядом. Я так и не разобрал толком ее имени: то ли Дзидра, то ли Дзедра, а может, и Дзестра, что значит «прохладная» — недаром от ее вздернутого носика так и веяло неодолимым холодом.

Причины тому были: от меня несло дешевым табаком (я взял с собой в колхоз целый блок «Ракеты»), грязными носками (вчера пришлось срочно заканчивать халтурку, и не осталось времени на всякие условности вроде стирки носков и портянок), да еще и водкой: вчерашний наниматель оказался не скупердяем, угостил щедро и, увидев, как быстро усыхает бутылка казенной, добавил самогонки. Не то чтобы меня мучило похмелье, но пить хотелось, так что, пожалуй, на первой же остановке я с удовольствием хлебну пивка. Хотя, нет, придется обойтись лимонадом: кроме моих однокурсников, с нами ехал преподаватель, — ему, по слухам, придется сдавать экзамен или, может, зачет, а береженого бог бережет. Ладно, сойдет и лимонад, поскольку вчера я не больно-то и набрался — помню, как дошел до дома, как уложил чемодан и запрятал часть денег в грамматику Эндзелиня. Туда ни моя квартирная хозяйка, ни ее сожитель уж точно и носа не сунут, когда станут искать возможность одолжить без отдачи. Пару сотен я прихватил с собой: мало ли что может в нынешние времена понадобиться в колхозе.

— Озяб? — снова спросила соседка, на этот раз дружелюбнее.

— Нет, — хмуро сказал я. — От пыли в глотке першит, и курить охота.

— Скоро будет магазин, — еще доброжелательнее проговорила она (наверное, все-таки не Дзестра ее имя, а Дзидра — «прозрачная»). — Постучим, чтобы шофер притормозил.

— Ладно, — буркнул я и опять потянул за ниточку своих воспоминаний.

Черемуха — дерево любви, и ее цветы — цветы любви. Девушки вплетают их в волосы, парни ломают целыми охапками, чтобы дарить своим милым.

Так или в этом роде написал недавно в стенной газете выдающийся поэт нашего факультета. И сразу же студентки стали заучивать вирши наизусть и переписывать в свои альбомы. Не успеешь оглянуться, как стишок окажется напечатанным в какой-нибудь газете или журнале, тогда к студенткам присоединятся и школьники… Тьфу!

В тот раз черемуха тоже цвела белым сугробом, а на самом толстом ее суку висела пионервожатая, темноволосая горожанка с кровоподтеками под глазами (значит, били), в окровавленной, продырявленной белой блузке (застрелили или закололи), с разодранной юбкой и с синяками на бедрах (значит, надругались).

Два «ястребка» отгоняли от черемухи старух — не базар, мол, — но те, перейдя на другую сторону дороги или отступив еще на шажок, все равно шипели:

— Вот так-то оно, красавица!

— Кхе, кхе…

— Теперь-то уж оставит детей в покое!

— Где это видано — натравливать на родителей!

— Почитай отца и мать свою…

— У большевиков другие заповеди.

— Как жила, так и померла. А лесовикам что, разве не хочется? Тоже мужики ведь… Домой хода нет, вот и поигрались с приблудной. Ну, разве это женщина, разве латышка…

Вряд ли оба «ястребка» — молоденькие, примерно в моих годах, — не слышали бабьих пересудов; один из них уже залился краской до ушей. Они никого не трогали, только повторяли, словно поцарапанная пластинка:

— Разойдись, разойдись, не на базар пришли…

За поворотом поднялось облачко пыли. Верно, поспешало на рысях волостное начальство с экспертом и прочими, кому положено. У меня не было ни нужды, ни охоты встречаться с ними: примутся еще сгоряча за меня. Я прошел мимо старух, свернул на первую же просеку и прошагал еще немного. Сел на краю канавы, под другой черемухой, только она была куда ниже первой, и закурил.

— Неужели трудно обождать, пока машина остановится, и не задевать других своими копытами? — вернул меня к действительности резкий голос.

Это была не Дзидра, сидевшая рядом, а наша групоргша во всем ее величии — плоская, как доска, считавшая своим священным долгом поучать всех и каждого. Меня она почему-то возненавидела с первого же взгляда; так, во всяком случае, мне казалось.

Я не успел сказать в ответ ни слова, меня опередила Дзидра.

— Постучите, кто там поближе. Сейчас будет магазин, попьем.

Но шофер и сам догадался притормозить, ему, наверное, тоже понадобилось в магазин. Я протиснулся к борту, спрыгнул на землю и слегка ушиб ногу.

В две затяжки выкурил папиросу. От «Ракет» мало толку: хоть и крепки, но вонь от них страшная. Каблуком кирзового сапога раздавил окурок, потянулся и не спеша зашаркал к магазину. Интересно, чем торгуют в сельской лавке.

Тем временем девичья стайка выпорхнула из кузова и унеслась, как на крыльях. Ну и ладно. Дзидра пустилась было за ними, но остановилась и оглянулась на меня.

— Что, расхотелось пить?

— Еще как хочется!

— Надо было поспешить, теперь придется стоять в очереди.

«Что пристала, чего ей надо? Белых булок или…» — грубо выругался я про себя, а вслух вымолвил только три слова:

— Ну и что?

Дзидра засмеялась, потом участливо спросила:

— Нога болит?

— Утром, в темноте, верно, портянку плохо намотал. Ничего, потом перемотаю.

— Ты что, в армии служил, что умеешь портянки навертывать?

Ну что ей надо? Вот навязалась на мою голову! Прямо не оторвать! И я проворчал:

— Я и плавать умею, да не рыба.

Дзидра захлопала глазами, а я уже миролюбивей объяснил:

— К сапогам портянки — самое удобное. А вообще-то — дело привычки.

И, все еще прихрамывая, подошел и положил руку ей на плечо. Высвободится или нет? Не стала! Значит, хоть одна в нашей пестрой компании оказалась не из маменькиных дочек. Может, и еще найдутся такие, будет хоть с кем поговорить.

В магазине девчонки суетились, как первоклашки на перемене. Той бутылку лимонада, этой сто граммов конфет, нет, других, вон тех. Продавщица отпускала им без особой охоты: возни много, а дохода мало. Я неспешно приковылял к прилавку, и она, хотя в очереди было еще человек пять, сразу же повернулась ко мне.

— Что вам, пожалуйста?

— Для начала — две бутылки портера.

Было ясно и понятно, что в этих местах, и во всяком случае в этом магазине, живут по законам патриархата: женщины со своими спичками и солью могут потерпеть, не говоря уже о школьницах, какими продавщица наверняка сочла молодых студенток, а мужчинам ждать не полагается, их вечно томит жажда. И хотя только что я собирался обойтись лимонадом, продавщица отнеслась ко мне с таким почтением, что просто нельзя было уронить мужское достоинство. Да и к тому же, портер попадается вовсе не так часто. Обойденные вниманием девчонки свирепо глядели на меня, но никто не сказал ни слова: может быть, постеснялись, а возможно, дома в них вдолбили, что старших надо уважать, — и правильно сделали.

Я протянул продавщице десятку — то были еще старые деньги, — взял бутылки и небрежно заявил:

— Мелочь не надо. Только карманы рвет.

А девчонки передо мной пересчитывали каждую копейку! Множество глаз уставилось на меня: и удивленных, и сердитых, в том числе глаза преподавателя, групоргши, Дзидры и мало ли еще чьи.

Ну, пускай глазеют, если человека не видали. Жалко, что ли?

Одну бутылку я сунул в карман синего эстонского плаща, расстегнул его, за ним — пиджак и пряжкой от ремня открыл вторую бутылку, успев на лету подхватить в ладонь металлическую пробку. Нельзя же сорить на пол!

Тут уж окаменели все. Они открывали лимонад при помощи колец или о край ящика, а такого циркового номера никто из них, наверное, не видал. Можно было бы, конечно, открыть бутылку и зубами, но тогда во рту остался бы железный привкус, а я его не люблю. Я уже поднял бутылку, чтобы поднести горлышко к губам, как вдруг заметил, что из конца очереди на меня смотрит Дзидра, и тут же, не задумываясь, протянул бутылку ей:

— Прошу!

В магазине стояла мертвая тишина, в которой мое «прошу» раскатилось как удар грома. Дзидра нерешительно взяла бутылку, девчонки стали перешептываться, я под шумок открыл вторую и осушил, не отнимая от губ, потому что пить мне и в самом деле хотелось.

Дзидра отпила из своей бутылки от силы пятую часть; сразу было видно, что пить из горлышка она не умеет. Тут к нам подошла групоргша и неуверенно — от смущения, наверное, — объявила:

— Употреблять алкогольные напитки студентам не рекомендуется.

— А это и не алкоголь, — улыбнулась Дзидра. — Это портер.

Я не расслышал, что ответила групоргша, потому что улыбка Дзидры показалась мне до боли знакомой. Только никак не вспомнить было, где же я раньше встречал девушку. Так я и стоял, задумавшись, пока Дзидра не протянула мне посуду, где оставалось еще больше половины:

— Пей, и поедем. Мне больше неохота.

Где же и когда я встречал ее? А она меня тоже знает? Предупредила, что впереди по дороге попадется магазин, — выходит, она из этих мест. А значит, могла запомнить меня с тех времен, когда, вскоре после войны, я шатался в этих краях; могла заприметить, когда я мешочничал, или же…

…Или же лучше сказать Нориным брату и матери, что я поленился пройти лишний десяток километров, чтобы передать ей гостинцы, что я испугался, как заяц, потому что в лесу, где мне пришлось бы пробираться, шла перестрелка. Пусть уж они сами позаботятся вручить Норе узелок, что лежит сейчас в моем рюкзаке. Тем более, что ничего срочного там нет. Саша посылал сестре книги, без них пионервожатой Норе уж, конечно, никак невозможно было обойтись, — стишки, вернее всего, а также общую тетрадь для дневника и еще, наверное, какой-нибудь крем для лица или шампунь для волос, того сорта, каким торговали старухи на толкучке. Когда немцы в дни разгрома распахнули двери своих складов, люди хватали что под руку попало, а потом пытались ненужное барахло обменять или продать на базаре. А содержимое узелка Нориной матери я знал точно, потому что сам помогал собирать его: две пары белых бумажных носков домашней вязки, белые теннисные туфли и две коробки зубного порошка, чтобы содержать их в чистоте. Белые тенниски, по убеждению Нориной матери, были самой подходящей обувью для деревенской грязи и пыли. Стоило бы посмеяться, не будь так погано на душе.

Ну, зачем Нору понесло в деревню? Подышать свежим воздухом — у нее, видите ли, с малых лет слабые легкие, попить парного молочка… А теперь она с петлей на горле дышит запахом черемухи и запивает бабьими ухмылками, если только эксперт или другое должностное лицо не успели еще выпростать ее из белого сугроба.

Саша безуспешно пытался доказать своим женщинам, что в деревне еще неспокойно, что в лесах полно бандитов. Он даже меня позвал на помощь, чтобы убедить их. Ничего не помогло.

— Норочка ведь не станет там заниматься политикой, она будет учить деток петь, танцевать, ставить спектакли…

Комедия, да и только — если бы она не обернулась трагедией.

Да, и на Норе ведь была та самая черная комбинация, которую мы с Сашей подарили ей к шестнадцатилетию. Недаром она была похожа на черную, не ко времени созревшую на белой черемухе ягоду.

Раздобыть такую вещь в те времена было не просто. Хорошо, что в порту работали свои ребята. И они достали полный комплект: черную шелковую комбинацию, такие же чулки и духи; все это было украшено то ли подлинным, то ли поддельным «Made in USA». Я отдал за это добро последний кусок сала, справедливо рассудив, что картошку можно есть и просто так, с солью. Саша обещал рассчитаться со мной, но сделать это парню будет трудно. И, в конце концов, разве я не мог поздравить Нору от себя? Так что у нас получилось два шикарных подарка: он, как брат, преподнес бельишко, а я — чулки и духи.

Нора не могла нарадоваться, не зря Саша шепнул мне, что у сестренки с бельем совсем труба дело, после стирки и не понять, с какого конца приниматься латать и штопать. А чулок нет не то что шелковых, но и бумажных — только шерстяные, на зиму.

Зато их мамаша, увидев наши подарки, в голос заревела. Черное белье, мол, носят только непотребные девицы, шелковые же чулки кавалеры дарят своим шлюхам за проведенную вместе ночь.

Для нас с Сашей это было, как открытие Америки, и я стал уже сожалеть об отданном сале, в особенности когда поглядел на праздничный стол, накрытый более чем скромно. Нора тоже сперва растерялась, но потом обняла мамашу, стала к ней ластиться и успокаивать, и говорить, что зря она на нас накинулась. Откуда нам знать такие тонкости? Мы ведь от всей души и с наилучшими намерениями. Под платьем никто все равно не увидит, какого цвета у нее комбинация. К тому же соседка, мадам Элсинь, тоже носит черные чулки.

— У нее траур, — отвечала Норина мать сквозь слезы. — Ее муж погиб на войне, два сына пропали без вести, и она решила не снимать траур до самой смерти.

— Нашего папу тоже убили немцы. Почему я не могу носить траур? А духов у меня никогда еще не было. Это первые духи в моей жизни!

— У отца был одеколон. Он и тебе частенько разрешал подушиться.

— Он держал одеколон под замком и доставал только, если случалось порезаться бритвой. А это бывало редко…

Так или иначе, Нора в конце концов утихомирила свою мать, а когда из духовки извлекли подрумянившуюся курицу и на столе появилась пара бутылок яблочного вина, я сразу позабыл о том, что дома не осталось ни кусочка сала.

В тот день Нора впервые в жизни узнала, как пахнут духи. Меня она тоже слегка надушила, прикоснувшись кончиком указательного пальца к рубашке. Ничего особенного я не ощутил. И стал вспоминать, когда же я сам понюхал духи в первый раз.

Дома у нас раньше держали одеколон, но мне он не нравился. Отец с матерью душились им, когда собирались в гости. Духи у нас никто не покупал, они были не по карману.

Пожалуй, впервые я вволю нанюхался духов первой военной осенью. Три перепившихся шуцмана в развалинах пустили по кругу Ханеле, которой из-за матери приходилось носить желтую звезду. Отец ее был поляк, он пропал без вести при обороне города. Кончив свое дело, шуцманы кинули Ханеле маленький флакончик и несколько конфет. Она ела конфеты и плакала, а наши ребята ее утешали:

— Тебя же от этого не убавилось…

— Им это так не пройдет!