Читаем Проданная замуж онлайн бесплатно

Травмы, полученные в детстве, не проходят бесследно. И речь идет не об ушибах и порезах, а о психологических увечьях — ранах, нанесенных душе. Беззащитное маленькое существо приходит в незнакомый мир, не зная, что уготовано ему судьбой, но ждет любви и ласки от самых близких ему людей. Однако в силу разных причин не всем детям выпадает счастье испытать нежность и заботу материнских рук и получить родительское тепло и внимание.

Непростым судьбам сирот и брошенных детей посвящены множество фильмов и книг. Их герои с экранов телевизоров и страниц романов повествуют о своих придуманных трагедиях, вызывая слезы и сопереживание зрителей и читателей. Однако реальность зачастую оказывается куда как страшнее самой искусной фантазии, и люди, живущие рядом с нами, иной раз могут повергнуть в шок историей своей жизни даже обладателей весьма крепких нервов.

Роман «Проданная замуж» — это автобиографическое произведение, написанное Самим Али в соавторстве с Хамфри Прайс. Автор книги, долгие годы испытывавшая унижения, побои и угрозы, решила поделиться со всем миром своими воспоминаниями.

В шестимесячном возрасте Сэм, как называли Самим в детстве, девочка из пакистанской семьи, эмигрировавшей в Англию, попала в детский дом. Мать заболела после родов и вернулась в Пакистан вместе с другими детьми, оставив новорожденную с отцом, страдающим психическим расстройством. Он считался неспособным самостоятельно ухаживать за младенцем, и кроху забрали на попечение государства. Казалось бы, нет ничего лучше родного дома, но, как ни странно, именно пребывание в детском доме Сэм называет лучшим периодом своего детства. В этом заведении она никогда не ощущала недостатка любви. Тетушка Пегги дарила заботу и ласку всем воспитанникам. Рождественские праздники, прогулки по парку с лабрадором Джетом, приготовления пирожных на кухне и, конечно же, лучшая подруга Аманда — все это делало жизнь в детском доме идеальной.

Когда же Сэм встретилась с матерью и другими родственниками, представления маленькой девочки о счастливой семье разрушились. Те сказки и истории о любящих родителях, которые она читала когда-то, для нее не сбылись. Родной дом оказался адом. И как бы Сэм ни старалась стать любимой дочерью, как бы она ни трудилась, теплоты и любви матери заслужить не смогла. Вечные побои и упреки, издевательства, насмешки и каторжный труд стали ужасной обыденностью. Но настоящий кошмар ждал впереди. Когда Сэм было тринадцать, мать насильно выдала ее замуж. Одному Богу известно, что чувствовала Сэм, проходя испытания, уготованные ей судьбой. Изо дня в день она задавала себе одни и те же вопросы: «Почему я не заслужила материнской любви? Что сделала не так? Есть ли в целом мире хоть кто-то, способный меня полюбить?» Но ответа не было. И только став взрослой, Самим смогла наконец найти любовь и заботу, все то, к чему она так долго шла.

«Проданная замуж» — это крик девочки, исполненный страха и боли, и книга-исповедь женщины, которую до сих пор преследует ее прошлое. Это попытка понять и простить не только себя, но и других людей.

Мое прошлое хранит много такого, к чему трудно возвращаться; я до сих пор плачу, когда вспоминаю обо всем, что со мной делали и что мне говорили. Воспоминания не утешают меня, не служат мне убежищем; они — проклятье.

Мать была для меня всем, и на протяжении детских лет я упрямо старалась не давать ей повода не считать меня самой почтительной, самой послушной и трудолюбивой дочерью, а только такой. Той, кого не стыдно называть своей дочерью, кто заслуживает заботы и ласки. Дочерью, достойной ее любви.

Несколько лет назад, когда я все-таки рассказала одной женщине о своем прошлом, собеседница, придя в себя от шока, сказала: «Тебя, должно быть, удочерили. Другой причины просто не может быть: родная мать не может так обращаться с собственной дочерью. Почему бы нам не разыскать твою карточку в регистре социальных служб? Мы узнаем, кто твоя настоящая мать и, может быть, что-то еще о твоем происхождении».

Это казалось таким простым, таким правильным. Конечно же, именно так, скорее всего, и случилось; почему же я раньше об этом не подумала? Это ответ на все мои вопросы, логичное объяснение всему. Я с энтузиазмом подхватила идею, и несколько недель спустя в одном из многочисленных кабинетов, в которых нам с той моей собеседницей пришлось побывать, я со слезами на глазах просматривала карточку, которую мне только что вручили. Нет, меня не удочеряли, социальные службы предложили мне приют, когда у моей семьи возникли трудности, а через несколько лет, когда мои родные выразили готовность принять меня, вернули. Я так хотела радоваться своему детству и надеялась, что, узнав правду, смогу в каком-то смысле вернуть себе те годы! Вместо этого у меня возникло чувство, будто меня ограбило мое же прошлое. Моя мать избивала меня, собственную плоть и кровь, всем что под руку попадется, обманом увезла из дому, насильно выдала замуж, запугивала, игнорировала, унижала и, самое страшное, оказалась не способной любить меня. Я могла справиться почти со всем, но только не с этим: я была маленькой девочкой и нуждалась в том, чего они не желали мне дать. Я заслуживала любви.

Меня отобрали у отца и отдали в детский дом, когда мне было шесть месяцев. Мать заболела после того, как родила меня, и вернулась в Пакистан вместе с моими братьями и сестрами. Но я не знаю, почему меня оставили в Англии и почему отец не улетел вместе с матерью. Меня забрали из отцовского дома, потому что соседи и днем и ночью слышали мой плач. Отец, как я прочитала в карточке, страдал психическим расстройством и считался не способным самостоятельно ухаживать за младенцем. Когда мать вместе со всей семьей вернулась из Пакистана, я продолжала находиться на содержании у государства.

Жизнь в детском доме была лучшим периодом моего детства; то были счастливые дни, и подобных ощущений мне не суждено было испытать, пока я не стала взрослой.

Мои воспоминания о детском доме весьма отрывочны; если жизненный уклад еще смутно припоминается, то о людях, которые меня окружали, и о самом этом месте я мало что могу сказать. Дни и недели сливаются в размытое пятно; помню, как сменялись времена года — холод и снег зимой, жара и яркое солнце летом, — и только. Иногда картины из прошлого внезапно всплывают в памяти. Однажды вечером я читала, и вдруг мое сознание перенеслось в то время, когда этот рассказ мне читал кто — то другой, — голос этого человека звучал у меня в ушах, произнося слова еще до того, как взгляд успевал пробежать по строчке. Поскольку никто из родственников не читал мне вслух, когда я стала жить вместе с ними, то голос этот, наверное, принадлежал тетушке Пегги, женщине, которая заботилась обо мне в детском доме.

Самое яркое воспоминание об этом учреждении — это когда на Рождество мне подарили куклу Синди. Мне было шесть лет, и я находилась в большой гостиной вместе с еще пятью или шестью детьми и сложенными в кучу подарками. Мы с нарастающим радостным волнением ждали, когда же нам вручат эти волшебные свертки. Мне досталась первая коробка, обернутая красной блестящей бумагой, — Синди. Жгучая радость захлестнула меня, когда я раскрыла коробку. Я любила эту куклу, но когда покинула детский дом, чтобы жить с семьей, не забрала ее с собой. Думаю, мне запомнилось то Рождество, потому что позднее мне очень не хватало моей куклы.

В детском доме я никогда не ощущала недостатка любви. Тетушка Пегги, маленькая полнощекая леди с круглым лицом и дружелюбным взглядом, которая пахла мылом, цветами и теплым хлебом, дарила мне свою любовь. У нее была короткая стрижка; зимой она покрывала волосы шарфом, но непослушные пряди все же выбивались из-под него, и их теребил резкий ветер, дувший со стороны лесопарка Кэннок Чейз.

О прогулках, или, скорее, пробежках по Кэннок Чейз я тоже помню очень хорошо. В детском доме жил большой черный лабрадор, Джет, и он ходил с нами гулять в Чейз; бегая повсюду за птичками, брошенными палками или просто так, он быстро возвращался, а у нас головы кружились от веселья. Я любила зарываться лицом в густую шерсть на загривке у Джета и гладить его по лоснящейся голове.

В самом доме я помню только столовую, где мы ели, кухню, большую гостиную, где мы смотрели телевизор, и свою спальню. В кухне я помогала печь пирожные, а потом сидела за длинным кухонным столом и, вооружившись ложкой, выскребала из миски остатки крема. Однако следовало быть аккуратной, чтобы не испачкаться, и я всегда в кухне надевала фартук. Все фартуки висели на крючках возле двери; мой был голубого цвета.

В моей спальне стояло три одноместных кровати, а стены были украшены постерами с Дэвидом Кэссиди и группой «Бей-Сити Роллерс». Моим любимым был певец Лес Мак-Кеон. Возле моей кровати стоял комод, на котором я хранила все свои сокровища: Синди, маленького фарфорового дельфина, которого я купила в магазине в Риле (сувенир на память о поездке к морю), книгу, на время взятую из игровой комнаты, и сосновые шишки, собранные в соседнем лесу. Если моя голова лежала на подушке и занавески были слегка раздвинуты, можно было любоваться всеми этими предметами, пока сон мягко и незаметно не набрасывал на меня свои сети.

На другой кровати спала Аманда. Она жила в детском доме, сколько я себя помню там, хотя и была на шесть месяцев младше меня. Мы с Амандой были неразлучны и все делали вместе, как и полагается лучшим подругам. В школе[1] мы учились в одном классе, а когда приходили в игровую комнату, что в конце коридора, и двое мальчишек из соседней комнаты пытались стащить наши игрушки, мы защищали друг друга. О проказах мальчишек узнавали, но те спорили с воспитателями и говорили им грубые слова; в виде наказания их лишали возможности смотреть субботним утром телевизор.

Мы обожали огромный сад, что был разбит за домом, и при первом удобном случае бегали туда играть. Даже зимой, когда нам с Амандой требовалась посторонняя помощь, чтобы натягивать — а потом стягивать — резиновые сапоги, нам больше всего хотелось гулять именно там. Мы катались на горках, качелях, валялись на траве, прятались в кустах, забирали наших кукол в потайные уголки, чтобы поиграть там с ними в полуденные часы. Летом нам вообще не хотелось возвращаться в дом.

По будням я надевала в школу юбку до колен и кардиган с маленькими красными пуговицами. Когда я была совсем ребенком, тетушке Пегги приходилось застегивать мне эти пуговки. Теперь я понимаю, что то был всего лишь небольшой детский сад и площадка для игр была крошечной, но мне они казались целым миром.

Каждое утро в половине восьмого нас будила тетушка Пегги. Мы умывались, одевались — к тому времени я уже сама с этим справлялась — и спускались завтракать. В столовой каждого уже ждала тарелка для каши, блюдце для бутербродов и маленький стаканчик для сока. Аманда не умела определять время, но я научилась это делать и очень гордилась, что могу сказать подруге — если мы просыпались немного раньше, — когда нас придет будить тетушка Пегги.

В школе меня дразнили, потому что я заикалась. Пришлось научиться говорить медленнее, чтобы мозг заранее успевал обдумать все слова, которые я собиралась произнести. Тетушка Пегги любила смешить меня, говоря, что мой мозг бежит впереди меня, и я хихикала, представляя картину, как мой мозг бежит по дорожке. Со временем после долгих тренировок, когда я научилась делать вдох в нужный момент или петь трудные звуки, мне удалось взять заикание под контроль, а потом этот недостаток и вовсе перестал меня беспокоить.

Возникла новая проблема: мои ступни. Я родилась с дефектом, который следовало исправить, и лет в двенадцать мне делали несколько операций на ступнях. Я очень смутно помню это, но в карточке все четко написано: «Все еще ходит, довольно широко расставляя ноги… при необходимости [Сэм понадобится наложить] пластиковые шины. Ее ноги расходятся в стороны от лодыжек».

Поскольку я была немного старше Аманды, мне разрешали чуть позже ложиться спать. Хотя я почти засыпала, досматривая по телевизору «Перекрестки», лежа на канапе, я протестовала, если кто-то пытался отправить меня в постель. А когда поднималась в нашу спальню, то научилась не будить Аманду, тихонько закрывая дверь — поворачивая ручку так, как мне показывала тетушка Пегги, чтобы замок не гремел.

По выходным мы вставали поздно, хотя всегда готовы были спуститься в столовую задолго до того, как персонал начинал работать. Можно было не одеваться до самого обеда, поэтому мы сидели перед телевизором или играли с Джетом.

Днем мы обували ботинки и надевали пальто, и кто-нибудь из персонала ходил с нами в кондитерский магазин за углом, где мы могли потратить свои карманные деньги. Потом мы отправлялись в лесопарк Кэннок Чейз, где и проводили остаток дня, если только на улице не было слишком сыро.

В Чейзе прошли самые счастливые моменты моего детства. Леса и бескрайние долины, простиравшиеся на много миль, казались нам с Амандой волшебной страной; мы думали, что они тянутся до бесконечности. Там можно было лежать возле маленьких ручейков и подолгу смотреть на мутную воду; мы прятались в небольших ямках и глядели на тучи, спешившие куда-то у нас над головами. У Чейза, казалось, были свои особые краски и собственный неповторимый запах, каких я больше нигде не встречала. Для нас не было лучше места, чтобы побегать, поиграть в догонялки, прятки или в игры, которые мы придумывали сами, например «найди гоблина» (мы прятались за деревьями, а сама игра, но большому счету, состояла в том, что мы громко визжали от восторга).